Хроники Остунгславии - Александр Токун
На улице смеркалось. Очертания домов и деревьев становились все более темными и размытыми. Подтаявший за день снег неприятно шелестел под ногами Ференца. Сумерки сгущались и в душе профессора. Он пытался вспомнить, когда его сын стал смотреть на мачеху не как на родственницу, а как на возлюбленную. Обычно любовное томление начинается с какой-нибудь мелочи: нечаянно брошенного взгляда, чувственной улыбки, жеста, прикосновения. Вероятно, у них все началось так же: роковая искра попала в кучу хвороста и запылала всепожирающим костром страсти. Сжигавшая грудь Ференца ревность услужливо рисовала в его голове разнузданные картины. Преодолевая приступ тошноты, он шумно глотнул. Ничего, конец уже близок. Утром перед уходом в университет он сказал жене, что вернется домой поздно, значит, он наверняка застанет их вместе.
Дом профессора неумолимо приближался. Ференц замедлил шаг, чувствуя, как сердце бешено стучит в его грудную клетку. Расстояние до дома стремительно сокращалось, уже видно, что в окнах не горит свет. Но они должны быть там! Вот его отделяет от дома всего лишь узкий палисадник. Нужно идти еще медленнее, чтобы отсрочить свой конец. Но вот он уже у двери. Осторожно поворачивает ручку — закрыто. Нет, это еще не все! Дрожащей рукой он достает из кармана ключ. На улице мороз, но его вспотевшая ладонь, кажется, ничего не ощущает. Он пытается попасть ключом в замочную скважину, но тот предательски скользит в мокрых пальцах, а их непрекращающаяся дрожь грозит выдать его, пока он неверными движениями выбивает ключом частую дробь по замку. Ничего не получается! Сердце дребезжит уже у самого горла. Он хватается левой рукой за запястье правой и снова пытается попасть ключом в скважину. Удалось! Он поворачивает ключ медленно, почти со скоростью секундной стрелки, но ему все равно кажется, что скрип и скрежет замка слышен на всю улицу. А может, это не замок, а его лихорадочно бьющееся сердце? Замок открыт. Он вытирает скользкие пальцы о пальто, страшным усилием вытягивает ключ из скважины и осторожно открывает дверь. Вот он уже в темной прихожей. Дверь бесшумно закрывается. Нужно подождать, пока глаза привыкнут к темноте. Он прислушивается. Кажется, из дальней комнаты доносится странное всхлипывание. Он медленно крадется, стараясь не выдать себя. Вот здесь скрипит половица, нужно обойти ее слева. Сердце гремит, как отбойный молоток, грозя разорвать его тело в клочья, лицо горит, руки стали скользкими, как мыло, ноги налились свинцом, ревность разъедает внутренности. Нет, ему не показалось! Из спальни доносятся тихие вздохи и шумное дыхание. Вот он у цели. Он осторожно высовывает из-за двери голову и чувствует, как от отчаяния она готова треснуть. На супружеском ложе распластанное тело его сына, а на нем движется, изогнувшись в порыве страсти, Сильвия. Вид этих двух сцепленных в единый механизм темных тел казался ему каким-то сюрреалистическим зрелищем, мерзким ночным кошмаром, от которого хочется поскорее избавиться.
— Моя королева!.. — тяжело дыша, простонал Иштван. — Княгиня Трансильвании!..
Ференц судорожно обхватил голову руками, словно пытаясь ее собрать, и с безумным видом, пошатываясь, пошел назад по коридору.
Бегство
Ранним утром инспектора разбудил настойчивый стук в дверь. Быстро натянув темные брюки и набросив на плечи зеленый мундир, Имре выбежал в прихожую. На пороге стоял Трифонеску, одетый в штатское. Не говоря ни слова, он с серьезным видом вошел внутрь и закрыл за собой дверь.
— Что случилось? — спросил удивленный Фазекаш.
— Румыны восстали, — хмуро ответил лейтенант.
— Значит, нужно срочно бежать в участок!
— Уже поздно! — покачал головой Константин. — Участок разгромлен, повстанцы захватили крепость.
— Жандармы не пострадали?
— Насколько я знаю, нет. Так, пара царапин.
— А кто поднял восстание?
— А вы как думаете? — мрачно усмехнулся Трифонеску. — Иштван Сеп. На завтра назначена коронация его мачехи.
— Чуть-чуть не успели, — посетовал Фазекаш.
— Я беспокоюсь за вас, инспектор, — проговорил лейтенант. — Я румын, меня, скорее всего, не тронут. Но вам оставаться в городе опасно.
— Что вы предлагаете?
— Собирайтесь. Через двадцать минут я к вам подъеду и отвезу к своим родственникам в деревню. Только переоденьтесь, — посоветовал Константин Имре. — А то в таком виде вас схватят на первой же улице.
Трифонеску убежал. К инспектору подошла слышавшая часть разговора Корнелия.
— Что произошло? — тревожно спросила она.
— Румыны подняли восстание, — пояснил Фазекаш. — Я поеду с Трифонеску к его родственникам в деревню.
— Я поеду с тобой.
— В этом нет необходимости. Ты румынка, тебя не должны тронуть. Но поскольку ты жена инспектора жандармерии, будет лучше, если ты побудешь пока у родителей. Мне так будет спокойнее.
— А как же ты?
— Я надеюсь, это безобразие скоро прекратится. Думаю, я вернусь не позже чем через неделю.
— Ах, Имре!.. — обняла инспектора жена.
Через двадцать минут лейтенант постучал в квартиру Имре. Переодетый в штатское Фазекаш открыл дверь и удивленно осмотрел Трифонеску с ног до головы. На Константине была надета серая овечья шуба и черная смушковая шапка.
— Ну что, я похож на румынского крестьянина? — поинтересовался лейтенант.
— Похожи, — кивнул инспектор. — Но крестьяне не носят такие усы.
— Это ничего, — махнул рукой Константин. — Надеюсь, меня не будут пристально рассматривать. Вы, главное, молчите; если кто-то будет что-нибудь спрашивать, отвечать буду я.
— Разумеется.
— Нам пора!
Имре поцеловал жену на прощание.
— Береги себя! — сказала Корнелия.
— И ты здесь не задерживайся, — напомнил ей Фазекаш. — Я скоро вернусь. Пока!
Выйдя на еще темную улицу, инспектор увидел светло-серую лошадь, запряженную в сани.
— Мы поедем на санях? — удивился Имре.
— Да, это не быстро, но маскировка что надо, — заметил Трифонеску.
— А куда мы едем?
— В Добру, это в тридцати километрах к западу от Девы.
— И за сколько мы туда доедем?
— Не беспокойтесь, инспектор, к ночи будем на месте.
Недоверчиво покачав головой, Фазекаш стал устраиваться в санях. Лейтенант сел впереди и взял в руки поводья. Сани, глухо скрипя по снегу, медленно двинулись вперед. Улицы города были пусты, только над спрятанной за домами крепостью поднималось малиновое марево пожара; время от времени оттуда доносились одиночные крики и выстрелы. Константин и Имре без происшествий выехали из Карлсбурга. Инспектор оцепенело смотрел на удалявшуюся бесформенную груду домов города,
