Скорость - Адам Хлебов

Посетители одаривали всех в палате и в отделении угощениями, но были очень шумными. Рядом с Аждаром постоянно кто-то находился.

Всё это мне поведал сосед справа, пятидесятилетний мужик из Киргизии, шёпотом пожаловавшийся в первое же утро на то, что посетители товароведа приходили в любое время, даже после отбоя, когда к этому больному подошёл врач.

А его любовница Зара так вообще несколько раз оставалась сидеть рядом с ним на ночь. Но всё было «культурно», никаких «штучек».

Я посмотрел на тучную темноволосую женщину рядом с кроватью азербайджанца, но киргиз отрицательно замотал головой.

— Нет, нет. Не смотри. Это его жена, а Зара сейчас прячется где-то во дворе и ждёт, когда эта уйдёт, — он снова сказал мне всё это шёпотом, широко раскрывая глаза, видимо, для большей убедительности.

Жена Аждара повернула голову в нашу сторону, почувствовав, что разговор идёт о ней с супругой, но скорее всего ничего не расслышала, потому что киргиз лежал к ней спиной.

В этот момент в палату впорхнула моя матушка, запыхавшись от быстрого шага.

— Алекс! — она с детства меня так называла. Не обращая ни на кого внимания, она бросилась к моей койке, наклонилась, обняла меня и поцеловала в щёку, — как ты, сынок?

При этом улыбаясь, она заглянула мне в глаза и начала гладить щёку.

— Я нормально, мам. Ну всё, хватит, — меня немного стесняла её нежность и открытое выражение материнских чувств, ведь я уже ощущал себя взрослым мужчиной.

Разве взрослому мужчине подобает принимать эти телячьи нежности?

Матушка ничего не ответила на это, ещё раз улыбнулась, осмотрелась и поздоровалась с окружающими.

— Я тебе яблоки принесла, мне только с утра позвонили на работу, сказали, что тебя перевели в общую палату из реанимации, я ничего не успела приготовить. Что хотелось бы покушать?

— Мам, ничего не надо, тут нормально кормят, не беспокойся за меня, — соврал я, не желая обременять её готовкой и доставкой домашней еды в больницу. На самом деле я не знал, как кормят в больнице, потому что ещё ни разу не ел. Когда я очнулся в реанимации, все нужные организму вещества и минералы вводили через капельницу.

— Как ты себя чувствуешь? Это твой лечащий врач? — она с надеждой посмотрела на доктора, стоящего у кровати азербайджанского торгаша-ловеласа.

— Нет, моего врача зовут Татьяна Константиновна Черчесова. Её сейчас нет. Она придёт уже завтра утром. Замечательная женщина. Говорит, что я родился в рубашке.

Матушка меня внимательно слушала с немного встревоженным выражением лица.

— Сказала, что при таком ударе другие ломают шеи или получают тяжелые сотрясения мозга, а я отделался ссадинами… — я запнулся, потому что увидел, как в уголках маминых глаз блеснули слёзы, — мам, прости. Я не хотел. Сам не знаю, как всё это получилось.

— Ничего, главное, что ты жив, — она вымученно улыбалась, достав платок и смахивая кончиками слёзы из своих испуганных глаз, — всё уже позади.

Мне стало не по себе от жгучего стыда. Лучше бы я этого не видел. Не зная, как успокоить маму, я решил перевести тему.

— Как там отец? Он не приходил в больницу?

— Папа нормально. Он всё уладил с этой машиной, с «Москвичом». Ему пришлось отдать…

— Что?

Мама опустила глаза.

— Ему пришлось отдать нашу «Копейку» тем людям. Оформили через комиссионку. Он, конечно, очень переживал, был сам не свой, но уже смирился.

— Что? Отдал машину? Вот чёрт! Нет! — раздался негромкий шлепок. Я непроизвольно прикрыл лицо ладонями быстрым движением.

Что же я натворил? Это просто кошмар! Как же так? Я был растерян, впервые за долгое время. В душе засвербило, дыхание приостановилось, и горлу подкатил комок какого-то дикого сожаления.

Кисти всё ещё были прижаты к лицу. По мере того как ладони медленно скользили вниз к подбородку, открывая глазам пространство палаты с находящимися в нём людьми, ко мне приходило новое осознание того, что произошло.

До этой минуты я был уверен, что смогу сам отработать и возместить причинённый ущерб команде, у которой угнал гоночный четыреста двенадцатый «Москвич».

Я видел, как десятки разбитых во время гонок машин восстанавливаются и снова встают в строй.

Но чтобы понять меня и мои эмоции, надо было знать, как жила моя семья и что для отца значили его «Жигули» первой модели. Впрочем, так же, как и для всех нас.

Несмотря на то что семья входила в четыре с половиной процента «счастливых обладателей» личного автомобиля, мы жили исключительно бедно.

Мне сложно в этом признаваться, но мой отец был настоящим скрягой, скулдыжником, скупцом.

Мои родители никогда ничего не праздновали. Ни Нового года, ни 8 Марта, ни 23 Февраля. Не дарили подарков, не собирались всей семьёй за столом.

Не устраивали торжества в честь дня рождения членов семьи. И я, конечно же, тут не был исключением.

С самого начала их совместной с мамой жизни отец был одержим желанием скопить денег на новенькую «Ладу», мама не могла сопротивляться этому и молча поддерживала мужа.

Она старалась как могла решать наши с младшей сестрой материальные проблемы. Но небольшая зарплата методиста в школе-интернате — девяносто рублей в месяц — не давала особо шиковать.

Насколько я понимаю, вся зарплата отца шла в «автокопилку».

Мне никогда не покупали новую одежду, даже школьную форму отдавали подруги матушки с работы от более старших ребят.

Я донашивал чужие штаны, ботинки, куртки и портфели.

Наша семья ни разу не ездила отдыхать в отпуск.

В детстве я думал, что все живут так же, как и мы, пока не узнал, что одноклассники получают пусть и небольшие, но подарки на Новый год и дни рождения. Это было в классе третьем или четвёртом. Точно не помню.

Это открытие поразило меня. Я пришёл домой и спросил за скромным ужином из перловой каши у родителей про празднование дней рождений в семьях моих школьных друзей.

— Мам, а почему мы никогда не отмечаем твой день рождения? Ведь у других моих друзей всем отмечают.

Мама густо покраснела и опустила голову ниже плеч.

— Спроси у папы, сынок.

Я удивлённо посмотрел на родителей. Отец ответил с наигранным весельем, не дожидаясь повторения моего вопроса:

— Потому что мы собираем деньги на машину. Ты же хочешь, чтобы у нас была машина, хочешь на ней кататься?

— А куда на ней можно будет кататься?

Отец оглядел нас и торжественно заявил:

— А куда хочешь! Хоть на море, а хоть к бабушке в деревню. Хочешь на море?

— Ух ты! Хочу, конечно!

— Вот и