Сухой Лиман - Павел Смолин

— Контуженный, сука! — заставил меня подпрыгнуть громкий окрик из темноты.

В следующую секунду меня крепко обняли, выдавив воздух из легких.

— Вы чо, товарищ старшина? — удивленно спросил я Бережного.

— Знал! — он меня отпустил, отшагнул и с широкой улыбкой ткнул кулаком в плечо. — Знал, что живой — ты ж хитрожопый!

— Очень рад вернуться, товарищ старшина, — улыбнулся я в ответ.

Хороший мужик Бережной.

Он кивнул и проинструктировал:

— Кравченко уже спит, Кулик — вон там, — указал. — А твои — там, — указал чуть правее.

— Спасибо, товарищ старшина, — поблагодарил я.

— Утром к ротному без меня не ходи — послушать хочу, — добавил он.

— Есть, товарищ старшина, — козырнул я.

— Свободен, — он демонстративно отвернулся и ушел в темноту.

Шагая до Кулика — надо доложить о возвращении — я слышал позади, как Бережной ругает часового за неподобающий внешний вид. Я улыбался — дома.

В землянке моего отделения горела керосинка. Я заглянул. Калюжный сидел на своих нарах, чистил карабин. Сашка с Колькой — в углу, играли в в карты. Хасанов точил нож. Гонтаренко — на нарах напротив, читал какую-то книжку. Владимир водил карандашом по тетрадному листу — письмо, полагаю. Так, непорядок…

— А че, командиру на земле спать? — спросил я бойцов. — Ну-ка нары мне организовали!

Калюжный поднял голову. Неверяще похлопал глазами. Реакция мужиков и пацанов — такая же. Первым вскочил Сашка:

— Васка-а-а!!! — с радостным воплем он в пару прыжков подскочил ко мне и обнял. — Командир!

— Командир!!! — заорал Колька, прыгая на месте от радости.

— Живой, — улыбнулся Владимир и вернулся к письму.

Хасанов улыбнулся, кивнул. Гонтаренко вытянулся и шутливо козырнул.

— Ну-ка пусти ефрейтора, — отстранил от меня Сашку Калюжный и крепко обнял сам. — Не пугай так больше, Васько.

На душе было тепло-тепло.

— Да че мне будет, — мягко отстранил Петро и обвел взглядом бойцов. — Просто когда первый склад подорвали, подумали — че там мало и не интересно? Вот и пошли дальше.

— Расскажи! — со светящимися от любопытства глазами попросил Сашка.

— Расскажи, командир! — поддержал его Колька.

— Нары, — напомнил я.

— Мои бери, командир! — предложил Гонтаренко. — Для тебя и делал, вот, нагрел, — подмигнул.

Хорошо дома.

Глава 20

Проснулся я в половину шестого утра и до подъема лежал с закрытыми глазами. В землянке было темно и тихо, бойцы спали, а я лежал и чувствовал, как ноют руки, ноги и спина. Нечаянный рейд был удачным, но вымотал меня до предела. Ничего, через пару дней буду как новенький.

Где-то далеко грохотала артиллерия. Где-то кто-то маневрировал, убивал и умирал. Война продолжалась, и тем более продолжалась жизнь. Я встал и оделся, не зажигая керосинки. Шинель, ремень, портянки, сапоги. Винтовка — моя «мосинка» с не мешающей щербинкой на прикладе. Пока меня не было, мужики успели «переехать» ее вместе с другим моим имуществом. Ценю. Ценю и на всякий случай разберу и проверю «мосинку».

В шесть проснулся Калюжный и шепотом спросил:

— Васько.

— М.

— Поднимаемся?

— Поднимаемся.

К семи отделение было готово. Я обошёл, проверил каждого. Шинели, винтовки, подсумки полные. У всех — сухпай на двое суток. Бережной снабдил, оставив мне записку: «Тебе — две банки тушёнки персонально. Жри, пока живой». Я не смог не улыбнуться. Сашка стоял в ряду. Гимнастёрка на нём подогнана почти как у взрослого — не висит как раньше. Подрос и научился. Колька изначально выглядел хорошо — в учебке приучили — поэтому особо не изменился.

К восьми утра рота построилась, чтобы послушать Мальцева. Политрук ходил перед строем и рассказывал по памяти:

— Товарищи. Месяц назад, в середине сентября, нашей обороне пришлось туго. Враг подошёл к Одессе так близко, что начал доставать до порта дневным огнём. Командование решало — отводить ли левый фланг, чтоб не попасть в окружение. Положение было тяжёлое. Впрочем, вы это помните сами.

Мальцев остановился. Обвёл строй взглядом. Говорил он не как агитатор — не лозунгами, а ровно, будто рассказывал урок истории. Я уже знал эту его манеру. Он не давил. Он объяснял.

— И тогда, товарищи, в роту пришла телеграмма. Из Ставки. От товарища Сталина лично. И знаете, что в ней было? Не приказ. Не угроза. В ней было слово — «просит».

По строю прошёл тихий шорох. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— «Ставка просит бойцов и командиров продержаться шесть-семь дней. В течение которых они получат подмогу — авиацию и пополнение». Подпись — товарищ Сталин. Не «приказываю». Не «требую». А — «просит». Понимаете, товарищи, что это значит?

Строй молчал, и политрук ответил сам:

— Это значит, что наверху знали — приказывать тут нечего. Приказом человека на пулемёт не поднимешь, если он сам не захочет. А вот попросить — попросить можно только тех, на кого надеешься, как на равных. Сталин просил не как начальник подчинённых. Он просил как товарищ. Как друг. А просят только тех, в кого верят. Продержитесь. Я в вас верю.

— Так это давно было, товарищ политрук, — заметил Сашка.

А вот молчать в строю так и не научился пока.

Мальцев не одёрнул его. Наоборот — кивнул, будто ждал вопроса.

— Давно, Малявин. Потому и рассказываю себе и вам, чтобы знали — не зря кровь проливали. Не зря стояли насмерть. Просьбу товарища Сталина мы выполнили. Выиграли время. Дождались подкрепления. Выстояли там, где выстоять было почти невозможно. А двадцать второго сентября мы ударили. Помните двадцать второе сентября?

По строю прошло оживление. Помнили. Я тоже помнил — я в тот день водил отделение в имитацию атаки с трещотками и дымами, пока на Восточном высаживался десант.

— Морпехи под Григорьевкой, — сказал кто-то из второго взвода.

— Верно, — кивнул Мальцев. — Десант под Григорьевкой. Две румынские дивизии разбили. И не только морпехи — на нашем участке тоже работали, отвлекали врага, чтоб он не перебросил силы на восток. Все вместе. И — реактивные миномёты тогда впервые у нас применили, «Катюши». Слыхали про «Катюши»?

— Слыхали! — загудел строй.

Про «Катюши» слыхали все, хоть видели немногие.

— Вот, — Мальцев снова прошёлся перед строем. — А теперь, товарищи, я напоминаю