Сухой Лиман - Павел Смолин

Строй затих. Все уже знали — или догадывались — что отходим. Что эвакуация.

— Сегодня мы прикрываем отход, — сказал Мальцев прямо. — Чтоб дивизия села на корабли и ушла туда, где она нужнее. А кто-то должен прикрыть. Этот кто-то — мы. И это — не приказ, товарищи, хотя и приказ есть. Я — прошу, как просил товарищ Сталин.

— Сделаем! — раздался чей-то голос.

— Да че там, надо прикрыть — прикроем! — поддержал другой.

— Куда мы денемся? — фыркнул третий.

Не пораженчество — осознание неизбежности. Политрук улыбнулся:

— Вот за это и люблю, — сказал он. — За то, что не денетесь никуда. И я никуда не денусь. Не денемся, потому мы — коммунисты, и делаем общее дело!

Дальше выступил Кравченко, зачитав формальный приказ.

Сделаем.

* * *

В восемь утра мы двинулись маршем. Часть бойцов оглядывалась — пусть недолго на этой позиции жили, но — жили. Привыкли к землянкам и блиндажам. Не хочется уходить, но — нужно.

От расположения до периметра порта — четыре километра. Шли быстро. Я в голове своего отделения. Калюжный в хвосте, Сашка с Колькой в центре, Хасанов рядом со мной, Гонтаренко с ППД чуть дальше. Владимир и Петренко — в середине строя.

Кравченко шёл впереди роты, я его издалека видел. Похудевший, чёрный от усталости. Кулик — в середине нашего взвода, рядом с моим отделением. Вопросов мне не задает, и правильно делает — не его зона ответственности. Свою работу он сделал — отозвал мой статус «без вести пропавшего», поставил на довольствие и написал рапорт. Всё, боец вернулся, отделение укомплектовано.

По дороге я смотрел по сторонам. Окраинные хаты Одессы стояли пустые — почти все. Окна заколочены. Только в одной за окошком на подоконнике стоял горшок с геранью. Кто-то остался.

Через час мы подходили к периметру. К звуку наших шагов и редкому погромыхиванию снарягой добавились звуки боя.

— Сидорин! — крикнул Кулик из строя.

— Я.

— К ротному, бегом!

Я выбежал к Кравченке. Тот шёл, не останавливаясь.

— Сидорин. Капитан-лейтенант Жигалов в порту координирует погрузку. После того как мы займём позиции, пойдёшь со мной к нему.

— Есть, товарищ лейтенант, — козырнул я. — А че я?

— Поговорить с тобой нужно, — счел нужным ответить Кравченко.

— Спасибо, товарищ капитан. Когда?

— Через час, как окопаемся. Пару человек с собой возьми, документацию понесем. Свободен.

Пацанов возьму, пусть море и корабли посмотрят — это ж не вылазка, это почти курьерская доставка, которую ротный решил совместить с опросом блудного сына.

Я нагнал своих.

— Сашка, Колька.

— Я!

— Я.

— После того как окопаемся, со мной в порт пойдем.

— Слушаюсь.

— В порту не отходить от меня без разрешения.

— Слушаюсь.

К девяти мы заняли позиции. Это были старые окопы какой-то из стрелковых рот, что уже стояла тут. Окопы хорошие, глубокие, бруствер высокий. Блиндажей — один на взвод. Мы заняли свой кусок: моё отделение по правому флангу, как обычно. Цуркан с четвёртым взводом — левее. Кириченко — в центре.

С наката нашего бруствера было видно порт. Не сам, но дальние краны и пакгаузы. Метрах в восьмистах. Между нами и портом — окраинные строения, пустые. Дальше — набережная. По набережной что-то двигалось — грузовики, телеги, бойцы.

И — море. Серое, неспокойное, в гребнях. Корабли на рейде. Два транспорта — я видел силуэты, и один тральщик. Маленькие точки катеров.

Сашка стоял рядом, тоже смотрел.

— Никогда моря раньше не видел, — признался он.

— Скоро поближе посмотришь, — пообещал я.

— Угу.

Через полчаса мы с Кравченко, Колькой и Сашкой пошли в порт. Шли по окраинным улицам, в обход. Навстречу двигались бойцы, телеги и редкие грузовики, эвакуирующие имущество. Раз или два я видел гражданских — в основном бежали, прижимая к груди узлы. Эвакуация шла полным ходом, но не паническая — организованная.

В пути ротный расспрашивал про рейд — где всё пошло не так, почему решили идти через тылы и попросил пересказать наши подвиги. Не для рапорта — чисто по-человечески интересно.

Я рассказывал, глаза пацанов горели. Фронт держать — это опасный и очень нужный труд, но какой пацан не захотел бы приправить его лихими диверсиями и хитрыми засадами?

— Славно погуляли, — оценил рейд старлей. — Вся дивизия уже наслышана. Говорят, вы еще конвой какой-то распотрошили? С грузом? — посмотрел на меня.

Я понял. И согласен — пацанам о брошенных пленных знать не надо.

— Конвой распотрошили, но груза слишком много было. Пришлось доверить местным.

Когда мы подошли к окраинам порта, Сашка задал один из главных вопросов мироздания:

— А почему море Черное, если оно серое?

— Это сейчас серое, — ответил я. — А когда солнечно, синее бывает.

Пацаны логики не уловили, но больше спрашивать не стали. Море открылось во всей своей красе — темная, неспокойная вода до самого горизонта, а на рейде — корабли.

— А как вон тот в шторм плавает? — спросил Колька, указав на маленький катер — такой, что кажется, будто его перешибет первая большая волна.

— Ты че? — ткнул его кулаком в плечо Сашка. — Не «плавает», а «ходит» — забыл, чему дядь Петя учил?

— Да помню! — огрызнулся Колька. — Плавает — говно в проруби.

— Не сквернословить в присутствии старших по званию! — с едва заметной улыбкой одернул Кравченко.

В порту — суматоха. На пирсах — длинные очереди бойцов. Грузили раненых и матчасть. На одном пирсе — длинные ящики, артиллерийские части. На другом — бойцы в строю, ждали посадки. Сашка с Колькой открыв рот глазели на корабли и суету, Кравченко целеустремленно вел нас к пирсу номер три.

Жигалова нельзя было не заметить — среди серой, грязной, измотанной пехоты он смотрелся сошедшим с плаката. Чёрная флотская шинель — выглаженная, ни пятнышка. Фуражка с крабом, надвинута идеально ровно, бляха отражает тусклое солнце. Сапоги — чёрные, блестящие, удивительно чистые. Высокий, смуглый, лицо гладкое, бритое. Лет тридцати пяти. Единственное, что выдавало усталость — тёмные мешки под глазами.

Кравченко пожал Жигалову руку, а пацаны застыли, разглядывая аномалию.

— Командир, — шепнул Сашка. — Это кто? Адмирал?

— Не, Сань, — хохотнул я. — Адмиралам