Сухой Лиман - Павел Смолин

— Цуркан! — крикнул я.

— Держу! — ответил Цуркан издали.

Я вернулся к стрельбе. Цепь подходила. Сто метров. Восемьдесят.

— Гранаты! — заорал я.

Я выдернул чеку у «колотушки», бросил. Отделение повторило — Кольке пришлось бросить две, за себя и Гонтаренко, потому что пулемет останавливаться не должен. Череда разрывов прорядила и рассеяла цепь, но на смену ей пришла следующая. Патроны убывали с пугающей скоростью, враги активно пользовались трупами предшественников как укрытием, давным-давно натертые затвором мозоли соскальзывали, и приходилось вытирать руку об изгвазданную гимнастерку.

Атака откатилась через час. Серьёзные потери у румын — за полсотни осталось в поле. У нас — двое тяжелораненых из соседнего взвода. У меня в отделении — все целы, слава Богу. Я смотрел на Сашку. Он чистил мосинку. Лицо чёрное от пороха. Гимнастёрка на боку порвана.

— Сашка.

— Молодец.

Сашка, не отрывая взгляда от винтовки, неожиданно спокойно ответил:

— Я думал, командир. О том, что нужно делать прямо сейчас, а не потом, — поднял взгляд на меня. — Это и есть «воевать с холодной головой»?

— Оно, — улыбнулся я.

— Буду торопиться и ошибаться, — вернулся к винтовке. — Лейтенантом мне в Берлин не войти. А я — хочу.

— Мы, наверно, Берлин вообще не увидим, — заметил я.

— Ты че, командир? — удивленно посмотрел Сашка. — Помирать собрался?

— Дурак, чтоли? — покрутил я пальцем у виска. — Мы ж Отдельная Приморская армия. Потом нас включат в состав одного из фронтов. Южных фронтов, а Берлин — он на севере, и там свои фронты есть.

Пацан задумался и спросил:

— А в какой тогда город лейтенантом входить?

— Лучше всего для нас — в Вену, — ответил я. — Это Австрия. Слыхал про Австро-Венгрию?

— В Империалистическую с ними воевали, — покивал Сашка. — А че, Вена — тоже хорошо!

К вечеру стало тихо. Темнело. Где-то далеко-далеко — звуки боя у других участков периметра. Где-то у соседей. Не у нас.

Я обходил отделение. Мужики жевали сухпай. Сашка с Колькой сидели рядом, делились галетами и тушенкой из моих запасов — тощие, надо откармливать. Калюжный сидел на бруствере. Курил, пряча в ладони огонек самокрутки.

— Васько.

— М.

— Хорошо, — поделился он. — Море. Корабли.

Я сел рядом:

— Засиделся на суше?

— Та тож дело, — пожал плечами Петро. — Но разок в море выйдешь — все, часть себя в нем оставляешь. Тоскливо без него на душе.

— Ниче, скоро поплывем, — хлопнул я его по плечу.

— Тю, — сплюнул он. — Плавает знаешь че?

* * *

Ночь прошла без происшествий. Я отстоял первую смену, разбудил Калюжного. Лёг сам, заснул. Утром снова прилетел Кравченко — проверил посты, собрал взводных и командиров отделений.

— Расписание подтверждено. Сегодня вечером уходим. Готовность — в девять. Ракету ждем в девять сорок пять. День будет тяжёлый,

Ротный был прав — к полудню пошел большой накат. Артиллерия била минут двадцать, потом пошли цепи. Две — эшелонами, по триста человек каждая. Прячутся, суки, к земле жмутся. Где-то через полчаса, застрелив очередного врага, я внезапно понял, что слышу со стороны своего отделения не какофонию, а лязг отлаженного механизма, в который превратилось отделение. Каждый знает своё место. Каждый знает свою задачу. Каждый знает соседа.

Через час румыны откатились, а я даже не пытался сосчитать трупы — враги все равно условно-бесконечные, лучше считать патроны. Увы — плотность накала дала свои плоды, и наш взвод потерял пятерых. Отделение — слава Богу — отделалось малой кровью: недавно вернувшийся из санчасти Петренко уехал обратно с простреленным бицепсом. Повезло.

— Сидорин! — заорал Кулик. — Ко мне!

Я подбежал.

— Кравченко передаёт — сигнал ракетой будет в восемь вечера. Не в девять — понял⁈

— Отлично, товарищ лейтенант! — обрадовался я.

Чем быстрее свалим, тем лучше — у меня желания героически стоять насмерть, когда отступает весь фронт, нету.

— Готовь отделение.

Я обрадовал бойцов и вернулся к своей ячейке, выкладывать на полку новый запас обойм к «мосинке». Сверху, через бруствер, ко мне спрыгнул Хасанов и протянул полный мешок обойм к трофейной винтовке.

— Спасибо, Равиль, — оценил я.

Всего несколько часов до сигнала.

К шести пошел накат. Этот — не такой плотный, как полуденный, но упорный. Румыны, очевидно, знали об эвакуации и старались как следует потрепать нас напоследок. Артиллерия била волнами, не одним залпом. Пехота шла мелкими группами, не цепью.

— Гонтаренко, по двойкам справа! Хасанов, прикрывай. Сашка — центр. Колька — да постреляешь еще, ты магазины набивай — без пулемета хана! Калюжный, фланг держи!

Каждый делал своё. Сашка стрелял спокойно, расчётливо. Колька рядом — быстро, не сбиваясь. Хасанов снайперил. Гонтаренко — короткими очередями. Через сорок минут румынский накат отошёл. Они отступили, оставив человек двадцать в поле. У нас — один тяжелораненый у Цуркана, на правом фланге.

— Прекратить! — крикнул Кулик.

Я опустил мосинку. Руки дрожали, сердце пыталось выпрыгнуть из груди, ноги гудели, в ушах стояло эхо боя. Шесть часов на ногах, на адреналине, пятый бой за день. Я попил из фляги. Теплая.

— Сидорин!

Я обернулся — связист.

— К ротному.

Я побежал по ходу сообщения. Кравченко стоял у блиндажа, рядом — взводные и командиры.

— Сигнал в восемь, — повторил на всякий Кравченко. — Через час с небольшим. Жигалов подтвердил — тральщик у пирса пять, готов. Грузимся под прикрытием темноты.

— Слушаюсь.

— Сидорин. Твоё отделение — последнее в колонне. Прикрываете отход.

Я моргнул.

— Почему мы?

— Потому что у тебя самое полное и самое боевое, — посмотрел мне в глаза старлей.

— Так точно, — уныло кивнул я.

Вернулся к отделению, рассказал.

— А че это мы последние? — возмутился Гонтаренко.

— Та успеешь ты на корабль вернуться, — отмахнулся я.

Поржали — просто потому, что так нужно.

— Херово, мужики, — честно признал я. — Но других потрепало сильно — с них пользы ноль. А мы — прикроем и спокойно отойдем. Кого зацепит — вытаскиваем, потому что кроме нас самих нам никто не поможет. И не остановит никто, — ухмыльнулся. — Все, жалеть нехер — все в дело! Гонтаренко, на расплав херачь.

— Есть, командир!

— Смотреть буду!