Сухой Лиман - Павел Смолин

На палубе было холодно и темно. Рассвет ещё не наступил — небо на востоке только начинало сереть. Море — чёрное, в гребнях. Ветер с носа.

Калюжный стоял у борта, курил, прикрывая огонёк от ветра.

— Не спится? — спросил я.

— Не спится.

Я встал рядом. Он протянул кисет — я скрутил, прикурил от его огонька.

За Сашку — знаю, курил тайком от злого сержанта. Хитрожопый. Жалко.

Мы стояли молча. Смотрели на воду.

— Я ж по нему скучал, Васько, — кивнул за борт Петро. — Глупо, да? Друг погиб, а я стою и думаю — хорошо, что снова на палубе.

— Не глупо. Сашка бы понял. Он сам на корабль хотел.

— Хотел, — Калюжный затянулся. — Я ему обещал, как в Севастополь придём, на «Червону Украiну» сводить. Крейсер мой. Показать, где служил. Якорь на руке набить, как у меня. Не успел.

— Колька сводишь.

— А Колька якорь не хочет, — улыбнулся Петро и вздохнул. — Если стоит ещё «Червона». Её, говорят, в ноябре авиацией побило крепко. Может, и нет уже её. Война.

Мы помолчали. Светало. Восток розовел над водой, море из чёрного делалось серо-стальным, потом — с прожилками света. В небе появились чайки.

— Васько.

— М.

— Ты не казнись по Сашке. Мина не выбирает.

— Знаю, Петь.

— Знаешь, а казнишься.

— Не мешает, — отмахнулся я. — Живем, Петь.

— Живем. Знаешь, — он ухмыльнулся. — Лейтенант-то мужик был.

— Мужик, — признал я.

* * *

Кравченко нашёл меня на палубе к полудню. Тральщик шёл ровно, берега ещё не было видно — только вода кругом. Ротный был всё такой же чёрный от усталости, но спал, видимо, ночью — глаза чуть живее.

— Сидорин.

— Я.

— За отход и уничтожение пулеметов приставляю тебя и твое отделение к награде, — помолчал и тихо добавит. — Малявина — посмертно. Многих спасли.

Спасли, но че уж теперь?

— Там один был из тех, кому Рудько рассказать нужно, — перевел я тему.

— ОУНовцы?

— Так точно. Я планшет у него взял, сам не смотрел даже. Особисту отдам.

— Рудько обрадуется. Он за ними полгода ходит, — Кравченко облокотился на борт рядом. — Сидорин. У меня к тебе разговор.

— Слушаю.

Он достал из планшета сложенный лист. Протянул.

— Вот.

Я развернул. Представление — на бланке, с печатью, с подписью Кравченко. «Ходатайство о направлении на курсы младших лейтенантов».

— Это что, товарищ старший лейтенант?

— Это — тебя на курсы. В Севастополе они при дивизии есть. Два месяца. Выйдешь — младшим лейтенантом, командиром взвода.

Я держал лист.

— А отделение?

— Отделение на время курсов Калюжный примет. Вернёшься — решим, — Кравченко посмотрел на меня. — Сидорин, ты не сомневайся. Тебе давно пора. Командуешь ты лучше иных кадровых. Группу из тыла вывел, отделение лучшее в роте, бандеровца снял. Кубарь тебе по делу, а не за выслугу.

— А учёба, товарищ старший лейтенант? Я ж контуженный, память…

Кравченко усмехнулся. Устало, по-доброму.

— Брось, Сидорин. Память у тебя — дай бог каждому. Контузия твоя — я в неё давно не верю.

Я насторожился. Опять.

— А во что верите?

— А ни во что. И не лезу, — Он смотрел на море, не на меня. — Ты воюешь хорошо, бойцов бережёшь, Родину защищаешь. Остальное — не моё дело. И не Рудьково, что б он там ни думал. Главное — ты наш. Это я знаю твёрдо.

Я молчал. В горле неожиданно встал ком. Кравченко не Рудько — он не копал. Он принимал. Целиком, без вопросов. Это было дороже любого кубаря.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант.

— Не благодари. Подпишешь согласие?

— Подпишу.

Он дал карандаш. Я расписался внизу, где «согласен». Вернул лист. Кравченко спрятал в планшет.

— В Севастополе тяжело будет, Сидорин, — сказал он. — Тяжелее Одессы.

Я знал, насколько тяжелее. Знал, что Севастополь падёт через девять месяцев. Что Чапаевская сгорит почти вся. Но — промолчал, как всегда.

— Понимаю, товарищ старший лейтенант.

— Понимаешь. Иди к бойцам.

* * *

К вечеру на горизонте показался берег. Сначала — тонкая полоса, потом — холмы, потом — бухты и белые дома по склонам.

Бойцы вышли на палубу — всё отделение. Калюжный, Колька, Хасанов, Гонтаренко, Владимир. Петренко не было — его с простреленным бицепсом ещё на пирсе отправили отдельным бортом, с ранеными, в госпиталь. Доберётся, рана не страшная. Шесть из восьми. Семь — просто Петренко филонит и расслабляется в госпитале.

Севастополь приближался. Город на закате был — красивый. Я даже не ждал, что в войну город может быть таким. Белые дома на холмах, золотились в закатном солнце. Бухты, корабли на рейде — много кораблей, целый флот. Над водой — чайки. На берегу зажигались огни, редкие, приглушенный, но всё же огни. Город жил.

Колька стоял рядом и смотрел на город совсем не так, как недавно на море. Не потому, что Севастополь неинтересный — просто за одну ночь пацан изменился.

— Командир, — позвал он.

— М?

— Я Сашке слово дал. Лейтенантом стать.

— Помню. Старайся, Коль. Живи.

Что тут еще скажешь?

Колька помолчал. Смотрел на приближающийся берег.

— А Сашка перед боем мне рассказал, что вы ему про Вену говорили. Что нам не в Берлин, а в Вену лейтенантами входить. Потому что мы — южные.

— Говорил.

— Так вот, — Колька повернулся ко мне. — Я войду в Вену лейтенантом. За Сашку. Он хотел — я за него и за себя.

Я смотрел на него. Семнадцать лет. Тощий, в шинели не по росту. Только что похоронил — вернее, везёт хоронить — лучшего друга. И уже знает, чего хочет. Знает, куда идёт. До Вены — три с половиной года, тысячи километров, Севастополь, который падёт, и весь ад, который я знаю наперёд.

Дойдёт ли Колька до Вены? Не знаю. Может, и нет. Война.

Но — он хочет. И идёт. И этого у него не отнять.

— Ты входи кем хошь, Колька, — я потрепал пацана за плечо. — А мне лейтенанта мало — я вон, уже щас учиться иду. Давай на спор? — протянул руку.