Обменный фонд. Том 2 - Сергей Линник
Долорес осталась с Диком. Поможет ему с телеграммами. Надо известить родителей с обеих сторон, кого-то в Лос-Аламосе.
Раввина будить не пришлось. Нашёл его в синагоге. Высокий, сутуловатый, чем-то похож на Оппенгеймера.
— День добрый, — кивнул я и снял шляпу. — Вы раввин?
— Я. Но попрошу вас покрыть голову.
Ох эти условности. Но ладно, мне не трудно. И я напялил шляпу назад.
— У моего товарища умерла жена в туберкулёзном санатории. Еврейка. Надо организовать похороны.
— Хорошо. Скажите мне её имя. Хевра Кадиша заберут тело для подготовки к погребению после захода солнца сегодня.
— Похороны когда?
— Завтра в полдень.
— Замечательно. Арлин Фейнман её зовут. Урождённая Гринбаум.
— Хорошо. Предупредите там о Хевра Кадиша.
Можно подумать, я запомню. Но кивал, соглашаясь. Лишь бы свою работу сделали.
— Понял. Ваши люди после захода солнца заберут тело. Предупрежу. Могу я пожертвовать от имени семьи покойной?
Я полез за бумажником, но раввин остановил меня, чуть не схватив за руку.
— Извините, не сегодня. В шаббат лучше не заниматься таким. Завтра. Сколько сможете.
— Благодарю за помощь. До свидания.
Интересно, зачем я ездил? Наверное, можно было и по телефону всё организовать. Или раввину и трубку поднимать нельзя по субботам? Имя он не записывал. Ладно, поеду назад. Меня чужие заморочки не волнуют.
* * *
Народу на похоронах присутствовало мало. Родители из Нью-Йорка добраться не успели, а знакомые у Фейнмана здесь были только в Лос-Аламосе. Приехал Оппенгеймер, Колдфилд и Сербер с жёнами, Уилсон с Моррисоном — те самые свидетели, которые от всей души ржали над клятвой Дика о нобелевской речи. И совсем молодой пацан, лет двадцати, наверное. Я сначала подумал, чей-то родственник. Но потом он подошёл и представился: Тедди Холл. Парень в Мишиных заметках получил отметку, что обходить его надо подальше. Сливал советской разведке информацию бесплатно, из идейных соображений. Но везунчик, его не посадили, хоть и выявили. Дело не моё, но с идеалистами лучше не связываться. Впрочем, как и с другими тоже. Пока я один, некому меня сдавать.
Когда юное дарование сунулось с каким-то вопросом, я сделал вид, что не услышал его. Пусть обижается и катится подальше.
Еврейские похороны мне понравились своей скоростью и простотой. Гроб скромный, никаких оркестров и речей. Привезли, помолились, зарыли могилу. Молодцы. Я и себе так хочу, с поправкой на агностицизм.
Мы с Долорес стояли в сторонке, под ноги не лезли. Но потом к нам подошёл Оппенгеймер. Может, начальник просто решил подымить, никому не мешая — сигареты у него во рту не переводились.
— Здравствуйте, мистер Морган. Жаль, что пришлось встретиться по такому печальному поводу.
Надо же, он меня помнит. Бывает. Но нечего изображать из себя деревенщину. Я вежливо кивнул, потом произнёс:
— Долорес, разреши представить тебе Роберта Оппенгеймера. Можно сказать, моего работодателя.
— Рад знакомству, — отвесил он лёгкий поклон.
После похорон мы ушли первыми. Я посчитал, что сделал от меня зависящее, и оставаться не стал. Думаю, Дика заберёт кто-нибудь. Оппенгеймер, к примеру. Мне в этой компании делать нечего. Я — парень, который иногда подвозил Дика и дал ему переночевать в гостевой спальне. Невелика заслуга.
— Какой-то этот начальник, что к нам подходил, будто не от мира сего, — поделилась Долорес наблюдением, когда мы отъехали от еврейского кладбища.
— Просто он начинает понимать, что затея, в которую ввязался, совсем не такая, как выглядела сначала. Наверху не всегда так хорошо, как кажется снизу. Поехали, пообедаем?
— Я только «за». Мне нравится тебя кормить, даже когда ты хочешь жареной картошки без ничего.
* * *
Как-то давно, года три назад, я съездил в то место, где произойдёт испытание бомбы. В принципе, катить сто двадцать миль на юг от города было совсем не обязательно: таких клочков пустыни в окрестностях Альбукерке валом. Но в Аламогордо побывал. Кто знает, на том ли самом месте я постоял — ни полигона, ни таблички «Здесь скоро бахнет так, что мало не покажется» в то время не было.
Но я отметился. На дорогу в один конец я потратил два часа и гнал порядком — мой «Понтиак» всё же больше рассчитан на спокойную городскую езду, а не на гонки по шоссе с весьма хреновым покрытием.
Если добавить к этим ста двадцати милям ещё сотню до Лос-Аламоса, то получим расстояние, которое военный грузовик при определённом везении преодолеет за световой день. Чтобы доставить на место кучу железяк и проводов, нужны много грузовиков и примерно неделя времени. Я бы заложил полторы. Плюс монтаж. Предположим, три дня.
Если я ничего не смог изменить, то примерно шестого июля должно начаться большое шевеление, не заметить которое будет очень трудно.
Как раз выпала пятница, мой день. Я увидел, что никакой движухи у КПП нет. Зашёл в гости к Колдфилду и выпил у него чаю. Ник не спешил никуда и вёл себя спокойно.
Дик Фейнман тоже угостил чаем. И мы даже поболтали о том и сём. Он передал привет Долорес и сказал, что надо как-нибудь выбрать уик-энд и съездить в Альбукерке. Просто погулять по памятным местам. Я пригласил его в гости, можно приезжать без предупреждения.
Блин, даже Кеннет Бейнбридж сидел в своём кабинете и никуда не собирался. А ведь именно он отвечает за всю фигню и уж точно на месте не сидел бы. К нему я заходить не стал, поздоровался через окно. Просто чая многовато выпил до этого.
Потом наступил понедельник, девятое. И пятница, тринадцатое. А учёные сидели на местах, водители не ездили строгими колоннами в сопровождении военной полиции. Разве что нервные военные чаще передвигались по территории мелкими перебежками.
Новостью понедельника, шестнадцатого, стал вовсе не «пожар на военных складах к югу от Альбукерке, который привёл к сильному взрыву», а Фейнман, спросивший, в силе ли моё предложение принять его на ночь. Соответственно, в пятницу, двадцатого, мы вдвоём уехали из Лос-Аламоса.
Прошёл июль, начался август. Я мучился от жары, и днём, и ночью. Кондиционер пытался спасти положение из последних сил. Поездка в Лос-Аламос начиналась с обливания рубашки холодной водой. Утешало только одно: это последний месяц. В сентябре меня на базе уже не будет. О предстоящем увольнении никому ещё
