Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов
— Ничего, Архип, — я наливал ему чаю, в который щедро плескал «успокоительного» из фляжки. — Потерпим. Это агония. Они проверяют, у кого нервы крепче. Нам нужен результат. Железо.
— Да какое с ними железо… — махал рукой кузнец. — Гниль одна.
— Будет железо. Раевский уже развернулся.
Саша Раевский времени даром не терял. Пока мы с Архипом бодались с человеческим фактором, он оккупировал пустующий сарай неподалеку от домны.
Казаки выгребли оттуда вековой хлам, вымыли пол до скрипа (местные смотрели на это как на чудо: солдаты — и полы моют!), сколотили грубые, но крепкие столы.
Когда мы занесли туда ящики с оборудованием, сарай превратился в храм науки.
Весы под стеклянным колпаком сияли латунью. Ряды бутылей с кислотами, щелочами и реактивами выстроились на полках, как солдаты на параде. Спиртовки, реторты, тигли…
Посреди этой стерильной чистоты Раевский, в белом фартуке и очках, смотрелся как алхимик, готовящийся превратить свинец в золото. Или, по мнению местных, вызвать Сатану.
Первым делом он начал анализ входящего сырья.
— Андрей Петрович, вы только посмотрите, — позвал он меня, когда я заглянул в лабораторию.
На столе лежал журнал. Идеально расчерченные графы, ровный почерк.
— Вот эта куча, которую они называют «первый сорт», — Раевский ткнул пальцем в запись. — Содержание железа — тридцать процентов. Это пустая порода! Мусор! А вот уголь. Зольность такая, что его только в печке-буржуйке жечь.
Он поднял на меня взгляд, полный праведного гнева.
— Если раньше они просто воровали, то сейчас они саботируют саму химию процесса.
Но главным хитом нашей программы стал прибор, который Архип собрал накануне по моим чертежам.
Оптический пирометр.
Звучит гордо, выглядит странно. Латунная трубка с линзой, внутри — тонкая стальная нить, небольшая батарея и наша гордость — реостат, который мы сделали с Сашей с третьей попытки. Смотришь в трубку на раскаленный металл или пламя, крутишь колесико, пока нить не сольется по яркости с фоном. Потом смотришь на шкалу — и вуаля. Температура.
Когда Раевский впервые вышел с этой штукой к летке, работяги шарахнулись от него, как от прокаженного.
— Гляди! Гляди! — шептали в толпе. — Труба! Чернокнижник! Душу из огня высасывает!
Раевский невозмутимо приставил трубку к глазу, покрутил реостат, что-то записал в блокнот.
— Тысяча сто пятьдесят, — констатировал он громко. — Недогрев. Дутье слабое.
Илья Кузьмич, который стоял рядом украдкой перекрестился. Трогать «колдуна» они боялись — слово Демидова висело над ними дамокловым мечом, а теперь еще и казаки Савельева недвусмысленно поигрывали нагайками у входа в лабораторию.
Но сарай обходили по широкой дуге. Если нужно было пройти мимо, рабочие ускоряли шаг и отводили глаза, словно боялись, что через окно на них посмотрит нечистая сила.
А я тем временем полез наверх.
Колошниковая площадка — это верхушка домны. Адская кухня. Жар, вонь, угарный газ и ветер, который здесь, на высоте, пронизывал до костей даже сквозь жар печи.
Я стоял там час. Два. Смотрел, как идет загрузка.
Зрелище было печальным. И поучительным.
Рабочие катили тачки по эстакаде и опрокидывали их в зев печи. Как бог на душу положит.
— Давай, Митрич, сыпь! — орал один, опрокидывая тачку с рудой.
Грохот камней. Пыль столбом.
— Угольку поддай! — орал другой.
Руда падала кучей. Крупные куски — булыжники размером с арбуз — с грохотом скатывались к центру воронки. Мелочь и пыль оставались у стенок.
В центре образовывался столб из крупных кусков. Там было много пустот. Газы, идущие снизу, устремлялись туда — по пути наименьшего сопротивления. Они пролетали через центр со свистом, не успевая отдать тепло и восстановить руду. «Труба». Печь работала вхолостую, грея небо.
А у стенок лежала плотная масса мелочи. Газ туда не шел. Там шихта спекалась в мертвый козел, нарастала на стенках «настылями», сужая полезный объем печи.
— Идиоты… — прошептал я, вытирая сажу с лица. — Вы же сами себя душите.
Это был хаос. Традиция хаоса. Никто никогда не объяснял этим мужикам, как надо сыпать. Им говорили «сыпь», они и сыпали.
Я спустился вниз, чувствуя, как гудят ноги и кипит мозг.
Мне нужен был регламент. Закон. Инструкция, написанная так, чтобы её понял даже пьяный ежик в тумане.
Я зашел в лабораторию к Раевскому.
— Саня, ты тут? — окрикнул я его.
— Здесь, Андрей Петрович.
— Доставай бумагу. И чернила поярче. Будем писать скрижали.
— Скрижали? — он удивленно поднял бровь.
— Заповеди доменного цеха. Пиши крупно, красиво. Чтобы издалека видно было. Еще и нарисуем. Для тех, кто букв не разумеет.
Через час шедевр был готов.
На листе самой плотной бумаги, какая только была, каллиграфическим почерком Раевского (с завитушками, которые придавали документу вес императорского указа), было выведено:
«ПОРЯДОК ЗАГРУЗКИ ДОМЕННОЙ ПЕЧИ»
1. Руду дробить! Камень больше кулака в печь не кидать!
2. Сыпать ровно! Не кучей в центр, а кругом.
3. Крупное — в центр! Мелкое — к стенкам!
4. Уголь — слоем сверху! Ровным слоем, а не горой!
А под текстом я лично, углем нарисовал схему.
Разрез печи. Кружочки (руда) и квадратики (уголь). Стрелочки. Все предельно наглядно. Большие кружочки в середине, маленькие с краев.
— Ну, как? — спросил я, любуясь творением.
— Внушает, — оценил Александр. — Как икона. Только техническая.
— Вот и отлично. Игнат!
— Тут!
— Бери молоток, гвозди подлиннее. Идем вешать. На самом видном месте, прямо на колошниковой площадке. И поставь там казака. Круглосуточно.
— Зачем? — не понял Игнат. — Чтобы не сорвали?
— Чтобы читали, — зло усмехнулся я. — И чтобы исполняли. Пусти слух, что кто сыпанет не по схеме — тому нагайкой по хребту. Сразу. Без душеспасительных бесед.
Мы поднялись наверх.
Вечерняя смена как раз готовила очередную подачу. Мужики курили в стороне от цеха.
Увидев меня с листом бумаги и мрачного Игната с молотком, они притихли.
Я подошел к дощатой стене навеса, прямо напротив пути подачи тачек. Приложил лист.
БАМ! БАМ! БАМ!
Гвозди вошли в дерево намертво.
— Слушать сюда! — рявкнул я, перекрывая гул огня.
Работяги сбились в кучу. Я видел их лица — усталые и равнодушные. Им было плевать на мои теории. Им надо было откатать смену
