Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

— Вот и я о том же. Держат люди ухо востро. Если кликнуть клич — многие за вами пойдут.

Позже я решил заняться делом, которое откладывал. Керосин у нас был, но жечь его в плошках — это переводить продукт. Нужны были нормальные лампы. Стекло и горелки.

Я потратил полдня, обходя ремесленные слободки. Нашел стеклодува — кривоносого, вечно хмурого немца по фамилии Шварц. Он долго вертел в руках мой чертеж колбы — «пузатой», с сужением сверху для тяги.

— Das ist… странно, — бормотал он. — Зачем такая форма? Тяга будет сильный, стекло может лопнуть.

— Стекло должно быть тонким, но закаленным, герр Шварц. Десять штук. Плачу по рублю за штуку, если не лопнут при нагреве.

Немец поперхнулся. Рубль за стекляшку — это были огромные деньги.

— Я сделаю, — быстро сказал он. — Из лучшего песка. Через пару дней приходите.

С жестянщиком было проще. Местный умелец, лихой парень с серьгой в ухе, склепал мне горелки за час. С регулировочным винтом, с зубчиками для фитиля — всё как я нарисовал.

— Ловко придумано, барин, — одобрил он, крутя колесико. — Фитиль сам лезет, пальцами тыкать не надо. Для чего такая хитрость?

— Для света, братец. Для света.

Три дня спустя на столе у Степана стояли шесть готовых ламп. Три больших, настольных, и три поменьше, переносных, с ручками и отражателями из полированной жести.

Мы заправили их, зажгли все разом. Кабинет залило сияние.

Степан ходил вокруг стола, как кот вокруг сметаны. Он то поправлял фитиль, то протирал тряпочкой и без того чистые стекла.

— Андрей Петрович, — наконец сказал он, снимая очки. — Я тут посчитал… пока вы гуляли. Я по купцам прошелся. Аккуратно, намеками. «Есть, мол, новинка, свет чистый, дешевый».

— И что?

— Спрос бешеный. Купец Агафонов готов хоть сейчас партию взять, не торгуясь. Ему склады освещать надо, там с огнем строго, а ваши лампы закрытые, безопасные. В трактирах темнотища, дым коромыслом — они тоже возьмут.

Он достал свой блокнот, исписанный цифрами, и ткнул пальцем в итоговую сумму.

— Если мы продадим хоть сотню ведер по той цене, что я прикинул… Мы окупим все затраты на стройку перегонного куба и доставку за месяц. При чем с учетом угля, который съедят Ерофеичи, доставляя нефть.

Глаза у него горели алчным блеском коммерсанта, почуявшего золотую жилу.

— Нет, — отрезал я.

Степан поперхнулся воздухом.

— Как нет? Андрей Петрович, деньги живые! Клиент горячий!

— Остынь, Степан. Не продаем. Ни ведра, ни лампы. Пока.

— Но почему⁈

— Потому что у нас нет запасов. Двадцати бочек, что мы привезли, хватит на неделю, если Агафонов свои склады зажжет. А потом? Он придет за добавкой, а мы ему что скажем? «Извините, еще не перегнали, подождите месяц»?

Я подошел к нему и положил руку на плечо.

— Это наркотик, Степан. Свет — это наркотик. Один раз попробовав читать или работать при таком освещении, никто не захочет возвращаться к сальным огаркам. Если мы дадим им попробовать, а потом отнимем — нас проклянут. Мы потеряем рынок, еще не начав.

— Сначала бочки, Степан. Много бочек. Склад в городе. Стабильные поставки. Сначала шлюз, потом самородок. Понял?

Степан помолчал, глядя на горящие лампы. Потом вздохнул и спрятал блокнот в карман.

— Понял, Андрей Петрович. Стратегия. Чтоб ее…

— Вот именно. Гаси свет. Экономим ресурс до осени.

Я задул лампы одну за другой. Комната погрузилась в привычный полумрак, разбавляемый только уличным фонарем за окном. Но я знал: это ненадолго. Скоро этот город будет сиять. А пока пусть подождет. Великие дела не делаются впопыхах.

Ровно без пяти десять утра, с пунктуальностью, достойной запуска космического корабля, к воротам усадьбы Степана подкатил нанятый экипаж. Анна уже стояла на крыльце, и, глядя на неё, я в который раз подивился женской способности к мимикрии.

Куда делась та девчонка в перепачканных мазутом штанах, которая орала на Сеньку, заставляя его лезть в болото по пояс? Передо мной стояла настоящая барышня Демидовской породы. Осанка — будто аршин проглотила, взгляд спокойный и чуть надменный, перчатки сидят как влитые. Только я знал, что в сумочке у этой барышни лежит не только нюхательная соль, но и блокнот с расчетами теплоотдачи котла, а под перчаткой на пальце еще не сошел след от ожога о паропровод.

— Ты готова? — спросил я, подавая ей руку, чтобы помочь сесть в пролетку.

— Готова, — выдохнула она, и я почувствовал, как мелко дрожат её пальцы. — Это страшнее, чем первый запуск «Ефимыча», Андрей. Там хоть понятно: если рванёт — то сразу насмерть. А тут… если мадам Дюбуа ошиблась с вытачкой, мне придется жить с этим позором и смотреть в глаза тетушкам.

Я хмыкнул, усаживаясь рядом.

— Тетушки переживут. А если будут возникать, мы их покатаем на броне. Быстро и по кочкам. Сразу станут сговорчивее.

Мы ехали по улицам Екатеринбурга, и я ловил на себе завистливые взгляды прохожих. Еще бы. Рядом со мной сидела, пожалуй, самая красивая женщина этого города, да и я сам, в новом сюртуке и при часах, выглядел не как беглый каторжник, а как вполне респектабельный золотопромышленник.

У дома мадам Дюбуа уже стоял чей-то экипаж с гербом на дверце. Видимо, у модистки был аншлаг.

Мы поднялись на второй этаж. Дверь нам открыла сама мадам, вся в булавках и лентах, похожая на рассерженного дикобраза.

— Ah, vous voilà! — воскликнула она, всплеснув руками. — Пунктуальность — вежливость королев. Проходите, ma chérie, проходите скорей! У нас мало времени, свет уходит, и мне нужно проверить, как лег драпировка!

Она ухватила Аню за локоть и потащила в недра мастерской, даже не дав той толком поздороваться.

Я сделал шаг следом, по инерции.

Мадам резко развернулась, выставив вперед ладонь, как регулировщик на перекрестке.

— Non! — отрезала она тоном, не терпящим возражений. — Месье, я же просила! Никаких женихов. Это сакральное место. Ваша аура… она слишком тяжелая. Вы будете давить на шелк!

— На шелк? — переспросил я, опешив. — Мадам, я инженер. Я знаю про давление пара, про давление грунта, но давление ауры на шелк…

— Вы ничего не понимаете в высокой материи! — фыркнула француженка. — Вон отсюда! Идите… погуляйте. Посчитайте ворон. Подумайте о вечном. Вернетесь, когда я разрешу.

Дверь перед