Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

Она кивнула, шмыгнув носом, и уткнулась лбом мне в плечо, прямо посреди улицы, наплевав на приличия.

— Понимаю, — прошептала она. — Пошли домой. Я голодная, как волк. Примерка отнимает сил больше, чем перегонка нефти.

— Пошли, — согласился я, обнимая её за плечи. — Я как раз, пока ждал, заказал, чтоб домой пельмени принесли с трактира.

Мы зашагали прочь, и я чувствовал, как с души свалился огромный камень. Самая страшная битва — битва с портнихой — была выиграна.

Глава 23

Неделя пролетела как один бесконечный, суматошный день, склеенный из обрывков разговоров, скрипа перьев и запаха сургуча. Кажется, я даже спал урывками, между подписанием очередной купчей и проверкой чертежей.

Степан превзошел сам себя. Он носился по городу челноком, появляясь в конторе только затем, чтобы схватить новую пачку ассигнаций и исчезнуть в недрах какого-нибудь присутственного места. Результат его беготни лежал передо мной на столе стопкой гербовой бумаги, толстой, как хороший роман.

Я перебирал листы. «Пустошь 'Гнилой Лог»«, 'урочище 'Волчья Падь»«, 'земли казенные, неудобные для пашни и сенокоса», «круглогодично заливные луга».

По документам выходило, что артель «Воронов и Ко» сошла с ума и скупила половину уездных болот и буреломов. Для любого нормального человека это выглядело как блажь богатого самодура, решившего разводить комаров в промышленных масштабах. Для нас это был непробиваемый щит вокруг нефти. Буферная зона, куда ни одна посторонняя душа не сунет нос без нашего ведома.

— Безупречно, — констатировал я, откладывая последнюю купчую. — Степан, ты волшебник. Если бы бюрократия была религией, тебя бы канонизировали при жизни.

Степан, сидевший напротив и отдувавшийся после очередного забега, скромно потупился, протирая очки краем сюртука.

— Стараемся, Андрей Петрович. Чиновники нынче сговорчивые пошли, особенно если к прошению правильный «аргумент» приложить. Но это еще полбеды.

Он водрузил очки на нос и посмотрел на меня с выражением мученика, идущего на эшафот, но гордого своей миссией.

— Я был у отца Серафима. В Екатерининском соборе.

Я напрягся. Церковные дела пугали меня куда больше, чем предстоящий объем работы по перегонке нефти. Там все было зыбко, непонятно и зависело от настроения человека в рясе, а не от законов физики.

— И как? Анафеме не предал?

— Обошлось без анафемы, но попотеть пришлось изрядно. Отец Серафим — кремень. Говорит: «Венчание — таинство великое, а не сделка купеческая, впопыхах не делается». Я ему про вашу занятость, про заводы, про государственную пользу. А он мне про благодать и каноны.

Степан вздохнул, вспоминая, видимо, долгие часы увещеваний.

— В общем, сторговались мы на третье сентября. Как раз жара спадет, страда закончится, пост Успенский пройдет. Самое время для свадеб.

— Третье сентября, — повторил я, пробуя дату на вкус. Звучало неплохо. Осень, золото листвы, прохлада, нефть уже течет рекой… — Годится.

— Годится-то годится, Андрей Петрович, но есть условие.

— Какое еще условие?

— Три беседы. Лично. С вами и Анной Сергеевной. До венчания. О семейной жизни, о долге супружеском, о воспитании детей в страхе божьем. Отец Серафим сказал твердо: без бесед венчать не станет, хоть сам архиерей прикажи.

Я мысленно застонал. Три поездки в город. Три дня, вычеркнутых из графика, плюс дорога. Это катастрофа. Это простой оборудования. Это невозможно.

— Степан, ты смеешься? Когда? У меня там стройка века, у меня нефть прет, у меня Демидов сталь ждет!

— Я так и сказал. А батюшка ответил: «Коли времени на Бога нет, так и на счастье семейное не найдется».

Я встал и прошелся по кабинету. Ловушка. Классическая ловушка.

— Ладно, — выдохнул я, останавливаясь у окна. — Одну беседу проведем сейчас, пока мы здесь. Вторую… вторую как-нибудь выкроим в конце августа. А третью… третью придется совместить с приездом на саму свадьбу. Скажем, приедем за два дня. Устроит его такой расклад?

— Попробую договориться, — неуверенно кивнул Степан. — Но вы уж, Андрей Петрович, постарайтесь на первой беседе впечатление произвести. Не умничайте там про паровые машины, говорите смиренно. Святые отцы этого не любят.

— Обещаю быть смиреннее овцы, — буркнул я. — Если он не начнет мне рассказывать, что Земля плоская.

— Ну вот, опять начинается… — пробормотал Степан. — Еще одно обещание с вас, Андрей Петрович. Твердое.

— Какое?

— Что до третьего сентября вы никакой новой войны не затеете. Ни с кем. Ни с разбойниками, ни с самим чертом лысым. Дайте хоть до алтаря спокойно дойти.

Я посмотрел на своего верного управляющего. Он выглядел искренне обеспокоенным. Видимо, моя репутация человека-магнита для неприятностей уже стала легендой.

— Обещаю, Степан. Честное пионер… честное слово. До свадьбы — тишина и благодать. Только стройка и нефть. Мир, дружба… керосин.

* * *

Перед самым отъездом я завернул в немецкую слободу. Герр Штольц встретил меня на пороге своей мастерской, вытирая руки о кожаный фартук. Вид у него был торжествующий.

— А, герр Воронов! Я ждал вас. Проходите, проходите. Das ist fantastisch, что у нас получилось!

В мастерской было жарко от печи, пахло каленым стеклом и серой. На верстаке, аккуратно завернутые в войлок, лежали мои ламповые стекла.

Я развернул одно.

Идеально.

Прозрачное, как слеза, ровное стекло. Ни единого пузырька, ни одной свили. Форма именно та, что я чертил: пузатая снизу, чтобы вместить пламя, и элегантно сужающаяся кверху для создания тяги. Края оплавлены, чтобы не резали руки.

— Вы мастер, Штольц, — искренне сказал я, вертя колбу в руках. Она была легкой, но прочной на ощупь. Закалка чувствовалась — стекло пело, если щелкнуть ногтем.

— Я старался, — немец расплылся в улыбке. — Ваш чертеж… он правильный. Физика горения учтена. Это будет хороший свет.

— Это будет лучший свет, — поправил я его, расплачиваясь. — Ждите новый заказ. Скоро мне понадобятся сотни таких штук.

Я забрал коробку со стеклами, бережно уложив ее в пролетку. Это был последний кусок пазла для моего «светового блицкрига».

Вернувшись на двор к Степану, я нашел Игната, который уже проверял подпруги у лошадей. «Ерофеич» стоял прогретый, фыркая паром из предохранительного клапана. Аня уже сидела в кабине, закутанная в дорожный плащ, и что-то писала в своем неизменном блокноте.

— Степан, — подозвал я управляющего. Мы отошли в сторонку, под навес конюшни.

Я достал из корзины, стоявшей в ногах у «Ерофеича», три глиняных горшка, запечатанных сургучом.

— Держи.