Испанский гамбит - Роман Смирнов

— Скучаю, — сказал он наконец. Это было правдой — в каком-то смысле. Он скучал по тому, чего никогда не имел.

— А почему она… — Светлана не договорила.

— Она болела, — сказал Сергей. Стандартная версия, официальная. — Сердце.

Светлана посмотрела на него — долго, внимательно. Она знала правду — или догадывалась. Дети узнают такие вещи, даже если им не говорят.

— Папа, — сказала она, — ты не виноват.

Сергей вздрогнул.

— В чём?

— В том, что она умерла. Ты не виноват.

Он смотрел на неё — на двенадцатилетнюю девочку, которая утешала его. Утешала — за что-то, чего он не делал. За вину другого человека, в чьём теле он жил.

— Спасибо, — сказал он. Голос дрогнул — неожиданно для него самого.

Светлана встала, обошла стол, обняла его. Молча, крепко.

Сергей обнял её в ответ. Чужую дочь, которая стала своей. Единственного человека в этом мире, который любил его — не Сталина, а его. Того, кем он был на самом деле.

Глава 34

Чкалов

15 декабря 1938 года

Звонок раздался в семь утра — резкий, тревожный.

Сергей снял трубку, уже зная, что услышит. Пятнадцатое декабря. Дата, которую он помнил.

— Товарищ Сталин, — голос Поскрёбышева был напряжённым, — звонят с завода. Чкалов…

Сердце ухнуло вниз.

— Что Чкалов?

— Он на заводе. Требует допустить к самолёту. Говорит — сегодня полетит.

Сергей выдохнул. Жив. Пока — жив.

— Соедините меня с заводом.

Щелчки, шорохи в трубке. Потом — голос, взволнованный, незнакомый:

— Товарищ Сталин? Это начальник лётно-испытательной станции Яковлев. Комбриг Чкалов прибыл на завод в шесть тридцать. Требует подготовить И-180 к вылету.

— Машина готова?

Пауза.

— Формально — да. Наземные тесты пройдены. Но товарищ Поликарпов просил подождать ещё неделю. Доводка системы охлаждения…

— Где Чкалов сейчас?

— В ангаре. С машиной.

— Никуда его не выпускать. Я еду.

Дорога от дачи до завода — сорок минут. Сергей смотрел в окно машины, не видя мелькающих улиц.

Пятнадцатое декабря. День, когда в его истории Чкалов погиб. Недоведённый двигатель, отказ в воздухе, вынужденная посадка. Столкновение с препятствием — какой-то сарай или штабель досок. Мгновенная смерть.

Он запретил полёт. Приказал ждать. Чкалов согласился — тогда, в ноябре. Но прошло три недели, и вот — снова рвётся в небо.

Почему именно сегодня? Случайность? Или что-то другое — какая-то сила, которая тянет историю в привычное русло?

Сергей не верил в судьбу. В своём времени — не верил. Случайность есть случайность, совпадение есть совпадение.

Но здесь, в этом мире, в этом теле — он уже не был так уверен.

Завод встретил его суетой. Охрана, инженеры, рабочие — все на ногах. Весть о приезде Сталина разнеслась мгновенно.

Поликарпов ждал у входа в ангар — бледный, осунувшийся.

— Товарищ Сталин, я пытался его остановить. Он не слушает.

— Что с машиной?

— Двигатель… — Поликарпов замялся. — Мы устранили основные проблемы. Перегрев, вибрации. Но система охлаждения — не идеальна. На земле работает, а в воздухе, при максимальной нагрузке…

— Может отказать?

— Может. Пять-десять процентов вероятности.

Один шанс из десяти-двадцати. Русская рулетка.

— Идёмте.

В ангаре было холодно — ворота открыты, декабрьский ветер гулял между стенами. И-180 стоял посередине, серебристый, хищный. Красивая машина — этого не отнять.

Чкалов сидел в кабине. Руки на штурвале, взгляд — вперёд, в пустоту.

Сергей подошёл, остановился у крыла.

— Валерий Павлович.

Чкалов повернул голову. В глазах — упрямство, азарт. И что-то ещё — тоска? Отчаяние?

— Товарищ Сталин. — Он не вылез из кабины. — Приехали запретить?

— Приехал поговорить.

— Говорить не о чем. Машина готова. Я готов. Погода — лётная.

— Поликарпов просит неделю.

— Поликарпов всегда просит неделю. Потом — ещё неделю. Так можно до весны прождать.

— А если машина откажет?

Чкалов усмехнулся.

— Не откажет. Я её чувствую. Она хочет летать.

Сергей смотрел на него — на живого Чкалова, которого в его истории через несколько часов не станет. Герой, легенда, любимец страны. Человек, который не умел бояться.

— Валерий Павлович, — сказал Сергей, — выйдите из кабины. Поговорим.

Чкалов помедлил. Потом — нехотя — вылез, спрыгнул на бетонный пол. Встал напротив Сергея, скрестив руки на груди.

Они отошли в сторону, к стене ангара. Подальше от чужих ушей.

— Зачем вам этот полёт — именно сегодня? Машина никуда не денется.

— Потому что устал ждать, — Чкалов отвёл взгляд. — Я — лётчик, товарищ Сталин. Не чиновник, не преподаватель. Лётчик. А меня держат на земле. Месяц, два, три. Инструктор, говорят. Учи молодых. А я — хочу летать. Сам. Высоко, быстро. Как раньше.

— Перелёт через полюс — это было раньше?

— Полтора года назад. Целая жизнь.

Сергей смотрел на него. Понимал — или пытался понять.

Чкалов был не просто лётчиком. Он был — полётом. Небо — его стихия, его смысл. На земле он задыхался. Медленно, незаметно — но задыхался.

— Валерий Павлович, я понимаю. Но послушайте меня. Вы нужны стране. Живой. Не как памятник — как человек. Через два-три года — война. Большая война. Нам понадобятся лётчики — тысячи лётчиков. И командиры, которые поведут их в бой.

— Я и хочу в бой.

— Бой — будет. Но не сегодня. Сегодня — недоведённая машина с ненадёжным двигателем. Пять процентов вероятности отказа. Один шанс из двадцати.

— Я всю жизнь играю в рулетку. Каждый вылет — рулетка. Такая работа.

— Но есть разница между разумным риском и безрассудством. Подождите неделю. Поликарпов доведёт систему охлаждения. Шансы станут не пять процентов, а полпроцента.

Тишина. Где-то капала вода — с крыши, с труб. Холодный декабрьский ангар, запах масла и металла.

Чкалов смотрел на самолёт. На серебристый фюзеляж, на острый нос, на крылья. Машина, которая ждала его.

Наконец он повернулся к Сергею.

— Хорошо. Неделя. Двадцать второго — я в воздухе.

— Договорились.

Обратно ехали вместе — Сергей предложил подвезти. В машине молчали, каждый думал о своём.

Наконец Чкалов заговорил:

— Товарищ Сталин, почему вам так важно — чтобы я не летал сегодня? Именно сегодня?