Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

князю Дмитрию, брату своему, но лишь его одного и допускал к уху. А тот и рад стараться. Дворянам денег всё меньше слали, зато в Крым везли богатые поминки. С Карелой и землями вокруг неё, да с Новгородом, что за помощь свою свеи выторговали, всё крутил, вертел, и довертелся до того, что они всё мечом взяли. А после и вовсе постригли царя с братом в монахи против воли их, говорят, патриарх Гермоген того не признаёт, да только старика не слушает никто.

— И кто же теперь правит на Москве? — спросил я. Понимал, что власть того или тех, кто думает, что захватил престол, свергнув царя Василия, не распространяется дальше стен Кремля.

— Бояре думу собрали, — ответил Шеин. — Главным среди них Фёдор Мстиславский, но больше по возрасту и по месту, вот только вряд ли его кто слушает. Всяк на свою сторону тянет, желая побольше получить, да поменьше дать. Вроде в Белгород отправили кой-какую деньгу, да и нам тут перепала малость, тому рады, ведь прежде и этого не давали. Опять же смотр хотят устроить и повести войско на свеев, отнимать у них Новгород и Карельскую землю.

— Побьёт их Делагарди, — уверенно заявил я, — или Горн или кто другой. Свеи солдаты крепкие, а наши стрельцы да дети боярские с ними воевать не умеют толком. Не было прежде у нас такого врага, как свеи с их пехотой и военной наукой из Нижних земель.

— Да не побьёт твой Делагарди никого, — рассмеялся, правда, не очень весело Шеин. — Не будет никого похода на Новгород и в Карельскую землю. Семь голов, а столько бояр заправляет в думе сейчас, даже самый мудрых, завсегда хуже одной, даже поглупее их, справятся. Они там только кричать да посохами стучать горазды, а как до дела доходит, так все друг на друга кивают и никто не хочет на себя взваливать ответственность за судьбу Отчизны.

— А до меня слух даже в Литву доходил, — ответил я, — что уже свейского королевича на московский престол позвать хотят.

— Говорят, — кивнул Шеин, — есть такие. А другие сами в цари метят или сына своего, потому как сами постриг приняли и не могут теперь, несмотря на с самим Грозным свойство, шапку мономахову на себя примерить. Пока царя нет все в цари лезут, — снова рассмеялся он не бог весть какой, да и не очень-то смешной шутке. — Но ежели король свейский решит, что сыну его самое место на московском престоле, тогда Делагарди пойдёт на Москву. И возьмёт её, тут сомнений нет.

— Россия не примет королевича-лютеранина на престоле, — возразил я.

— Новгород уже присягнул ему, как своему князю, — заявил Шеин, — да и королевич обещал принять православие, как только в Москве будет установлена его власть. И, к слову, Миша, ты в дороге был, верно, не знаешь ещё. Карл Шведский помер-таки ещё в октябре, на другой день после поминовения святого Фомы,[2] теперь там Густав, которого уже и молодым волком и даже львом зовут, правит. И сам в цари русские метит в обход брата. Да только из Новгорода доносят, будто ему как царю город присягать отказался, именно потому, что князем выбрали уже королевича Карла. Так что и среди свеев не всё ладно.

— Это пока царь Василий на престоле сидел, — отмахнулся я. — Видел я того Густава, и скажу тебе, Михаил Борисыч, это тот ещё хват. Ежели Делагарди прямо сейчас не готовит войска к походу на Москву, вернув Горна из-под Пскова, то грош мне цена, как воеводе.

— Ты свеев добре знаешь, — согласился Шеин, — а побить их сумеешь, как ляхов?

Мне кажется весь этот допрос он затеял ради того, чтобы узнать у меня ответ. Другие вопросы его не интересовали вовсе.

— Не знаю, Михаил Борисыч, — честно ответил я. — Ляхи сильны конницей, пускай и таранной, но с ними сладить можно. Свеи же воюют пехотой да нарядом, совсем иначе, нежели те, с кем прежде нам драться приходилось. Переучиваться придётся, а это будет стоить крови, очень большой крови.

— Но прежде ты никому не проигрывал, Миша, — напомнил Шеин. — Даже когда совсем худо было умел вывернуть всё так, чтобы победа за тобой осталась.

— Под Москвой, — снова откровенно поделился с ним я, — коли б не козни князя Дмитрия, да не предательство Трубецкого с его стрельцами, могли бы и не выстоять в гуляй-городе. Больно уж скверно для нас та битва оборачивалась.

— А ведь Заруцкий с Маринкой не успокоились, — вспомнил Шеин. — Сейчас в Коломне сидят, и оттуда в Москву шлют подмётные письма, что-де пащенок Маринкин и есть царь, и надобно ему престол отдать.

— И что же? — поинтересовался я. — Есть ли среди бояр те, кто и в это готов поверить и отдать шапку Мономаха воровскому сынку?

— А как же не быть, — в третий раз невесело рассмеялся Шеин, — есть конечно. Заруцкий на Дон за помощью людей шлёт, и оттуда прийти могут, потому как жалования давно не видали, а Заруцкий наобещать может златые горы, лишь бы на помощь к нему пришли. Да и в Москве у него есть сторонники.

— О ком ты, Михаил Борисыч, речь ведёшь? — тут же поинтересовался я.

— Не жалуют нынче на Москве князя Трубецкого, — ответил он. — Всем он боярской думе плох. И у калужского вора в боярах ходил, и с ляхами до самой Москвы дошёл, а после стал обласкан более других царём Василием. Так что есть кому поддержать Заруцкого и Маринку с её сынком.

— За Трубецким стрельцы пойдут, — согласился я. — У него не один приказ был при калужском воре, а с Заруцким казаки. Да и сколько бы ни было казаков у Заруцкого, стрельцов за Трубецким побольше будет, и они за ним пойдут. После Коломенской битвы уж точно. И тогда боярам в Москве ничего не остается кроме как открыть ворота Делагарди.

— Мыслишь, Заруцкий с Трубецким не справятся со свеями? — подёргал себя за бороду Шеин.

— Нет, — решительно ответил я. — Не справиться казакам и стрельцам со свеями. Делагарди знает, как мы воюем, а Трубецкой с Заруцким не ведает, как воюет он. Это будет бой зрячего со слепцами.

—