Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 - Евгений Алексеев
«Олееег Ниииколаевич!» — позвал нежный высокий голос.
Я обернулся. Увидел стройную высокую девушку с длинным волнистыми волосами в короткой юбочке, открывавшей длинные ножки с выпуклыми икрами. Я машинально протянул руку.
Девушка исчезла, хотя на мгновение зрение сохранило дымку её образа.
Без сил я опустился на стул за столом, провёл пальцем по скатерти. Может быть, это страшный сон? Тогда надо напрячься, осознать, что сплю. И проснуться.
Я вскочил с места, захлопнул фрамугу, вновь увидел, как на экране телевизора свой двор, играющих детей. Прикрыв глаза, стоял, не шевелясь.
— Вот, Олег Николаевич, закономерный финал.
Услышав низкий голос, я резко обернулся и увидел высокую фигуру, затянутую в серебристую ткань.
— Вы кто? — комок в горле мешал говорить.
— Комиссар Времени, — спокойно ответил он. — Мы, наконец, убрали вашу личность из альтернативной реальности. Призрак вашего сознания навечно поселился в этом месте — вашей квартире, из которой вы никогда не сможете выйти. Потому что это кусочек замкнутого пространства в пустоте, в вакууме. Вне Вселенных. Вне времени. Вы можете есть и спать, но вам это не нужно. Вы можете читать книги, но не будете помнить, что прочли. Вы можете слушать музыку, но не будете знать, кто поёт. Это ваш персональный ад. Или рай.
— Но за что вы заточили моё сознание здесь? — воскликнул я в отчаянье. — В чем я провинился? За какие проступки, преступления?
— У нас нет понятия добра и зла, человеческой морали. Мы соблюдаем кодекс нетронутого пространства. Вот и все. Теперь нам нужно добиться того, чтобы реальность, разрушенная вашим присутствием, восстановилась везде.
— А зачем вы все это мне говорите, если я забуду об этом?
— Об этом вы не забудете. Вы будете помнить только это. Оно будет рефреном вашего вечного существования.
Очертания его задёргались, словно кто-то, щёлкнув реле, отключил электроэнергию, контуры фигуры в комбинезоне начали размываться, и растворились в воздухе. Я стоял, не шевелясь, погруженный в бессильное отчаянье приговорённого к пожизненному заключению, когда знаешь, что останешься в этом месте навсегда, никогда не выйдешь на свободу. Проблема состояла в том, что моя жизнь закончилась и лишь сознание, призрак его, продолжал жалкое существование в крошечном пространстве, окружённом невыносимой тьмой, в которой жили жуткие существа.
Медленно переставляя ноги, доплёлся до большой комнаты. Достал с полки томик Чехова. Присев на кровать, раскрыл, начал читать пьесу. Каждая фраза вливалась в меня, как музыка, доставляя наслаждение, но я тут же забывал, о чем читаю. И в какой-то момент я в отчаянье опустил книжку на пол. Хотелось разрыдаться, заорать, забиться в конвульсиях. Но меня никто не услышит, не пожалеет.
Я с трудом поднял тело, сделал шаг к стеллажу, достал пластинку. Поставил на проигрыватель. Тонарм опустился, полилась приятная мелодия, бархатный баритон стал петь, но я не понимал ни слова, и тут же забывал, что слышал секунду назад. Схватив с проигрывателя диск, расколотил о стену. Он рассыпался на чёрные блестящие осколки, усыпавшие серый палас.
А я без сил опустился на кровать, распластался на спине, уставившись в потолок, люстру из трех рожков, похожих на… чёрт его знает на что похожих.
И передо мной вспыхнуло видение девушки. В толстом сером свитере. Она держала на руках что-то белое с черным. Да, это щенок, вислоухий щенок сеттера. Я подарил его Марине. Марина! Дорогая моя, любимая, девочка моя! Внутри меня будто забил тёплый фонтан, согревая, заполняя радостью и счастьем. Я хочу вернуться к тебе. Я не могу без тебя!
Я зажмурился изо всех сил, и по лицу скатились горячие слезы. Потом открыл. И вдруг увидел, что лежу на кровати в больничной палате, окутанный датчиками. Мерзко пищит какой-то прибор на стене. Поднял руки, болело плечо, но это было мои руки, молодые, мускулистые. Пошевелил пальцами ног, да я тоже их чувствовал. Болела голова, но я ощущал боль, звуки, едва заметный запах хлорки, и устойчивый и резкий — лекарств.
Рядом с моей койкой я увидел полноватую женщину в белом халате, шапочке. Она дремала, опустив голову. Но вдруг подняла её, увидев меня, встрепенулась. Глаза распахнулись. Она вскочила с места и убежала. И через пару минут в палату вошёл в голубом халате невысокий мужчина, с сильными залысинами, с седой щёточкой усов и бородкой.
— Я — Томас Хансен, ваш врач. Как чувствовать себя, Герр Туманов? — спросил мягко, с акцентом.
— Нормально. Вот, плечо побаливает, дышать глубоко тяжело, грудь болит. И немного затылок.
Он отодвинул со скрипом стул, присел, сжал левое запястье моей руки, взглянув на круглые часы на руке, просчитал пульс.
— Это чудо, — выдохнул он. — То, что вы прийти в себя, это невероятно.
— И сколько я был без сознания?
— Вы быть кома. Неделя.
Я огорчённо присвистнул. Столько потерянного времени. Ребята, наверно, уже уехали домой. И мы так и не сыграли в «Берлинер Ансамбль».
— Вы огорчены? — он грустно улыбнулся. — Вы быть кома, импульсы мозга — ноль, мы провести два теста на апноэ, вы не дышать без аппарата. Физически вы быть мёртвый. По нашим правилам мы должны были зафиксировать вашу смерть, и отключить вас от аппаратуры. Но фрау Дилмар запретить. Вы понимать?
Из всего того, что сказал доктор, я понял лишь одно — Эльза жива и здорова.
— Да, я понимаю. А что до этого произошло? Я не помню.
— Не помнить? Это естественно. Вашу машину сбить грузовик. Но вы, видимо, до этого успеть выскочить. Но ударились головой, потерять сознание. Впасть кома. Мы даже не снабжать еда через зонд. Потому что у вас не работать пищеварение. Только вводить глюкоза. Хотите кушать?
— Ужасно хочу. Просто голоден, как волк. Сожрал бы слона.
— Слона у нас нет, — он улыбнулся, похлопал меня по руке: — Но еду вам сейчас принести. Это будет немного. Надо проверить, как у вас работать желудочно-кишечный тракт. Вы понимать? Нельзя рисковать.
Когда он ушёл, я присел на кровати, огляделся. Теперь все приборы за моей спиной показывали цифры,
