Пробуждение - Роман Смирнов

— И не только по Сибири. По всем зерновым районам. Сколько механизаторов сидит по надуманным обвинениям — хочу знать.

— Сделаем, товарищ Сталин.

— Пятое и последнее.

Сергей обвёл зал взглядом.

— Урожайность. Девять центнеров с гектара — это позор. В Европе — втрое больше. Почему?

Молчание.

— Потому что у них — удобрения, техника, агрономическая культура. А у нас — нехватка всего. Это нужно менять. Не за год, не за два — но менять.

Он помолчал.

— Подготовьте программу повышения урожайности. Что нужно — удобрения, техника, семена, подготовка кадров. Реалистичную программу, не лозунги. К концу октября — на рассмотрение.

После совещания — разговор с Черновым наедине.

Нарком земледелия выглядел измученным.

— Товарищ Сталин, то, что вы говорите — правильно. Но… сложно.

— Что именно сложно?

— Всё. Элеваторы — нужен цемент, металл, рабочие руки. Всё это расписано по другим программам — оборонка, тяжёлая промышленность. Удобрения — химические заводы работают на пределе. Кадры — готовить годами, а теряем за день.

Сергей смотрел на него.

— Товарищ Чернов, я понимаю трудности. Но скажи мне — что будет, если ничего не менять?

Чернов молчал.

— Будет так: хороший год — сыты. Плохой год — голод. А если война — катастрофа.

— Вы думаете, будет война, товарищ Сталин?

— Думаю. И хочу, чтобы страна была готова. В том числе — по продовольствию.

Чернов кивнул.

— Я понял, товарищ Сталин. Сделаем что можем.

— Делайте. И докладывайте честно. Что получается, что нет. Плохую правду можно исправить. Красивую ложь — нельзя.

Вечером, на даче, Сергей просматривал документы.

Статистика по сельскому хозяйству за последние годы. Урожайность, поголовье скота, производство молока и мяса.

Цифры были непростыми.

После коллективизации — катастрофа начала тридцатых — сельское хозяйство медленно восстанавливалось. Поголовье крупного рогатого скота — около сорока семи миллионов голов, всё ещё меньше, чем до революции. Лошадей — около пятнадцати миллионов, вдвое меньше дореволюционного уровня.

Но техника частично компенсировала. Четыреста тысяч тракторов заменяли миллионы лошадей — по тяговой силе.

К сорок первому году — тракторов станет больше. Комбайнов — тоже. Если не мешать, если не репрессировать специалистов, если не отвлекать ресурсы…

Много «если».

Ночью позвонил Берия.

— Товарищ Сталин, по механизаторам. Предварительные данные по Западной Сибири.

— Докладывай.

— Из шестисот человек под следствием — около четырёхсот арестованы по статье 58−7, вредительство. Обвинения — поломка техники, порча зерна.

— Реальные доказательства?

— В большинстве случаев — показания свидетелей и признания самих обвиняемых. Характер признаний… типичный для того периода.

— Выбитые?

Пауза.

— Вероятно, товарищ Сталин.

— Сколько можно освободить?

— По предварительной оценке — не менее трёхсот человек. Обвинения явно натянутые. Сломался трактор — вредительство. Просыпалось зерно — саботаж.

— Освободить. До начала озимого сева успеем?

— Успеем, товарищ Сталин.

— Действуй.

Сергей положил трубку.

Триста человек. Механизаторы, трактористы. Люди, которые умеют работать. Сидят в камерах, потому что кому-то нужно было выполнить план по арестам.

Система, которая пожирала сама себя.

На следующий день — продолжение работы.

Сергей вызвал руководителей Наркомата путей сообщения. Вопрос — перевозка зерна.

— Сколько вагонов задействовано на зернопервозках?

— Около восьмидесяти тысяч в пиковый период, товарищ Сталин.

— Хватает?

— Не всегда. В отдельные дни — очереди на погрузку до недели.

— Неделя ожидания — это потери зерна?

— Так точно, товарищ Сталин. Особенно если дождь.

— Сколько нужно дополнительных вагонов?

— Для комфортной работы — ещё двадцать-тридцать тысяч.

— Где взять?

— Построить, товарищ Сталин. Или перераспределить с других перевозок.

— С каких можно перераспределить?

— Сложный вопрос. Всё расписано — уголь, руда, лес, военные грузы.

Опять та же проблема. Всё связано со всем. Дёрнешь в одном месте — отзовётся в другом.

— Хорошо. Подготовьте анализ — откуда можно временно, на период уборки, снять вагоны без критического ущерба. К следующему году хочу видеть план.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

К концу сентября — первые результаты.

Из Западной Сибири пришла телеграмма: двести восемьдесят семь механизаторов освобождены из-под стражи. Дела прекращены. Люди возвращаются к работе.

Глава 47

Небо Арагона

Глава написана на основе собирательного образа советских лётчиков-добровольцев в Испании. При создании использованы мемуары Георгия Захарова «Я — истребитель», воспоминания из сборника «Под небом Испании» (1968), а также исторические исследования боёв на Арагонском фронте осенью 1937 года.

Главный герой главы — вымышленный персонаж, старший лейтенант Алексей Костров. Однако упоминаемые в тексте командиры и события реальны: Павел Рычагов командовал истребительной группой в Испании в 1936−37 годах, бои за Бельчите происходили в августе-сентябре 1937 года, появление новых модификаций Bf-109 действительно изменило расклад сил в воздухе осенью 1937 года.

23 сентября 1937 года. Аэродром Сариньена, Арагон.

Рассвет пришёл с запахом пыли и горелого масла.

Алексей Костров сидел на ящике из-под патронов, глядя, как механики возятся с его «ишачком». Мотор М-25 капризничал третий день — перегревался на высоте, терял обороты. Механик Педро, маленький каталонец с вечно замасленными руками, разводил руками и говорил что-то быстрое, непонятное.

— Маньяна, — повторял он. — Маньяна.

Завтра. Всё — завтра. Испанское слово, которое Костров возненавидел за три месяца войны.

Запчастей не было. Новый карбюратор обещали ещё две недели назад — не пришёл. Где-то в Средиземном море итальянские подлодки топили советские транспорты. Где-то в Москве, наверное, писали гневные ноты. А здесь, на пыльном аэродроме под Сарагосой, приходилось летать на том, что есть.

Костров затянулся папиросой — «Казбек», последняя пачка из дома. Испанские сигареты были дрянью, крошились и воняли.

Три месяца. Девяносто два дня с того момента, как он сошёл с парохода в Картахене. Другое имя в документах — Алехандро Костро, волонтёр из Мексики. Другая форма — без знаков различия, без орденов. Другая жизнь.

Но небо — то же самое. И смерть — та же.

Эскадрилья базировалась в Сариньене с августа, после падения Бельчите.

Бельчите. Костров помнил этот город — вернее, то, что от него осталось. Руины, трупы на улицах, запах, который не выветривался неделями. Республиканцы взяли его штурмом, потеряв тысячи людей. Победа? Наверное. Но какой ценой.

В эскадрилье осталось одиннадцать машин из шестнадцати. Пятеро лётчиков погибли за последний месяц — трое в боях, один разбился при посадке, ещё один сгорел на земле, когда «Хейнкели» накрыли аэродром.

Командир эскадрильи, капитан Рычагов, ходил мрачный и злой. Он летал почти каждый день, хотя