Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

Витрина книжной лавки отразила высокого господина в добротном суконном сюртуке. Спокойный взгляд, чуть за тридцать. Дорогая ткань надежно скрывала старые шрамы и ожоги.

Встречные узнавали. Студенты в форменных тужурках ломали шапки, чиновники отвешивали поклоны, купцы степенно кивали.

— Смирнов… Тот самый…

Впереди громадой навис комплекс Академии Наук — мое любимое детище на Васильевском острове. Высокие окна, купол обсерватории, зелень ботанического сада. Воздух здесь пах не архивной пылью, а озоном и свежей краской будущего.

Тяжелую дверь распахнул швейцар Прохор, старый гвардеец, оставивший ногу под стенами Константинополя.

— Здравия желаю, Ваше Сиятельство!

— Здравствуй, Прохор. Как культя?

— К ненастью крутит, барин. Спасаюсь вашей мазью.

Холл шумел. Сотни молодых людей: разночинцы, дворяне, дети купцов и мастеровых. В этих стенах сословная спесь умирала, во главу угла ставился один единственный критерий — интеллект.

Из приоткрытой двери большой аудитории доносился знакомый голос. За кафедрой, раздобревший, но с прежним блеском глаз за стеклами золотых очков, вещал Андрей Нартов. Академик, кавалер орденов, статский советник чертил мелом схему.

— … следовательно, господа, коэффициент полезного действия напрямую зависит от разницы температур. Тепло, уходящее с выхлопом — наша плата природе. Однако мы научились торговаться. Медные рубашки охлаждения, предложенные графом Смирновым, позволяют держать процесс в узде…

Он объяснял термодинамику двигателя внутреннего сгорания. Знания, доступные в моем прошлом лишь в двадцатом веке, здесь стали университетской программой восемнадцатого.

Взгляд выхватил в третьем ряду две склоненные головы.

Черноволосый, вертлявый, с характерным материнским разрезом глаз — Алексей. В свои десять он уже заставил бегать модель паровоза и теперь бредил «птицами» — аппаратами тяжелее воздуха.

Рядом с ним, основательный молодой дубок, восседал младший Петр Алексеевич. Цесаревич. Внук Императора.

Никакого этикета, никакой пропасти между принцем и подданным: плечом к плечу, перешептываясь и передавая записки, сидели два сообщника, повязанные одной тайной — жаждой знания.

Где-то под ребрами кольнуло радостью. Вот он, результат. Страна, заводы, пушки — это вторично. Мы перепрошили поколение. Для них наука — набор инструментов, вроде молотка или зубила. Они не знают «лапотной» безысходности.

Эти пойдут дальше нас.

В президиуме, утопая в мягких креслах, восседали мэтры.

Готфрид Лейбниц, наш ректор, заметно сдал, дремал, положив руки на трость, но губы трогала счастливая улыбка. Здесь он нашел и покой, и воплощение своих смелых идей.

Рядом, дряхлый, но несгибаемый Леонтий Магницкий, заметив меня, поманил пальцем.

Я приблизился.

— Петр Алексеич… Ревизия? Смотришь, не развалили ли мы тут все без твоего надзора?

— Проверяю, Леонтий Филиппович, не слишком ли вы тираните молодежь.

Магницкий хмыкнул и кивнул в сторону задней парты. Там сидел широкоплечий паренек лет десяти, с лицом, обветренным северными ветрами, и глазами, в которых плескался жадный интерес.

— Видишь того помора? Михайлой звать. Ломоносов.

— Вижу.

— Шустрый малый. Из Холмогор выписали, по твоему приказу. Я его под свое крыло взял. Знаешь… — старик перешел на заговорщицкий шепот. — Чутье у меня. Этот — самородок. Глядишь, и Нартова за пояс заткнет. Талантище.

Я сдержал улыбку. Ломоносов. История встала на свои рельсы, просто расписание сдвинулось.

— Берегите его, Леонтий Филиппович.

— Уж сберегу. Будь покоен.

Попрощавшись, я покинул аудиторию. Леонард Эйлер, Даниил Бернулли… Имена из учебников моего детства теперь звучали в коридорах как имена коллег. Россия превратилась в мощный магнит, вытягивающий из Европы лучшие умы обещанием свободы, ресурсов и масштаба.

Закатное солнце заливало набережную густым медом.

Мой путь лежал к Летнему саду. Там ждал старый друг, с которым мы прошли через ад, чтобы построить этот механический рай.

Сад капитулировал перед надвигающейся зимой. Мраморные боги и нимфы, спрятанные в деревянные саркофаги, напоминали часовых, замерших в караульных будках в ожидании смены караула, которая придет лишь весной. Под ногами шуршало мокрое золото аллей, а от куч листвы, которые лениво сгребали дворники, тянуло горьким, пряным дымом увядания.

Петра я обнаружил на его «командном пункте» — любимой скамье, защищенной от ветра стеной стриженого кустарника. Вытянув свои длинные ноги, он увлеченно чертил тростью по влажному песку, игнорируя сырость. Рядом белел свернутый в трубку ватман.

Время не пощадило Императора: серебро захватило волосы, плечи ссутулились под грузом прожитых лет, однако в каждом жесте по-прежнему сквозила медвежья, стихийная мощь. Механизм износился, но крутящий момент оставался колоссальным.

Его рука метнулась в карман кафтана, пряча дымящуюся трубку, стоило мне показаться из-за поворота. Я едва сдержал улыбку. Лейб-медики категорически запретили ему табак, а я, используя авторитет Академии, поддержал вето, живописуя ужасы «смоляных легких». Он ворчал, рычал, правда слушался. Почти всегда.

— А, граф, — он вскинул голову. Взгляд — живой, цепкий. — Явился. Приземляйся.

— Над чем ломаешь голову, Государь? — спросил я, опускаясь на скамью.

— Над килем, — буркнул он, разворачивая чертеж. — Гляди. Если мы на «Катрине» заменим дерево дюралевым профилем, жесткость конструкции вырастет в разы. Она будет держать курс как влитая. И мотогондолы с винтами можно разнести шире, не боясь вибрации.

На бумаге проступали контуры новой воздушной яхты. Личной.

Старая любовь к морю не исчезла, она мутировала, обрела новое измерение. Теперь Петр бредил небом. Он мог сутками пропадать в эллингах Острожного, до хрипоты спорить с Нартовым об аэродинамике винта, лазать по стапелям, невзирая на ноющую поясницу. Воздушный океан стал его новой стихией.

— Дельное инженерное решение, Государь. Но с дюралем заминка. Демидов шлет депеши, жалуется — бокситы возить далеко.

— Ничего, привезет. Ему за это золотом платят, а не медными пятаками.

Петр свернул чертеж, аккуратно разгладив края.

— Как там твои школяры? Грызут гранит?

— Грызут, только пыль стоит. Ломоносов на днях аттестацию прошел. Экстерном.

— Это тот помор?

— Он самый. Магницкий его три часа на прочность проверял. Логика, риторика, теоретическая механика. Парень не просто ответил — он задачу про наполнение бассейнов решил через интегральное исчисление. О котором только краем уха слышал при чем от самого Магницкого. Леонтий Филиппович чуть слезу не пустил от умиления.

Петр довольно крякнул.

— Вот это дело. Тот «социальный лифт», как ты выражаешься? С рыбного обоза — и в академики.

— Именно так. Мы наблюдаем за империей на предмет талантов. Плевать на родословную. Главное — чтобы голова работала.

Он замолчал, устремив взгляд сквозь чугунную решетку ограды на свинцовую рябь Невы. Да, за этим всем была тихая возня аристократии, но Ушаков справлялся