Пробуждение - Роман Смирнов

Не сделано: — Полная реабилитация (нужны годы) — Реформа армии (только начало) — Модернизация промышленности (только начало) — Создание стратегических резервов (только начало)

Осталось времени: 3 года 7 месяцев до июня 1941.

Успею?

Не знаю.'

Он закрыл блокнот.

Честный ответ — не знаю. Слишком много переменных, слишком много неизвестных. История уже изменилась — но как именно, куда приведут изменения?

Тухачевский жив. Это хорошо для обороны — но что, если он начнёт интриговать? Если захочет большего?

Берия у власти. Это лучше Ежова — но Берия тоже опасен. Умён, хитёр, безжалостен. Сегодня — союзник. Завтра — кто знает?

Война будет — в этом сомнений нет. Гитлер не остановится. Аншлюс Австрии — через несколько месяцев. Потом — Чехословакия, Польша, дальше.

К сорок первому году — немцы придут к границам СССР. И тогда — всё решится.

Телефонный звонок прервал размышления.

— Товарищ Сталин, — голос Поскрёбышева. — Светлана Иосифовна звонит. Спрашивает, когда вы приедете.

Сергей посмотрел на часы. Четвёртый час.

— Скажи — через два часа.

— Слушаюсь.

Он положил трубку.

Светлана. Единственный человек, который ждёт его не как вождя — как отца. Который радуется его приезду — просто так, без причины.

Странно — он привязался к ней. К этой девочке, которая не его дочь, которую он знает полтора года. Она стала якорем — напоминанием, что за пределами кабинетов, совещаний, расстрельных списков — есть нормальная жизнь.

Ради неё — тоже стоит стараться. Ради миллионов таких, как она.

Перед отъездом — ещё один документ.

Письмо от Рычагова — из Испании. Того самого Рычагова, который командовал истребителями, который учил молодых лётчиков воевать.

'Товарищ Сталин,

Докладываю о ситуации в воздухе. Немцы получили новые машины — Bf-109E, значительно превосходящие наши И-16. Потери растут. Лётчики делают что могут, но техника решает.

Нужны новые самолёты. Срочно. Те, что есть — устарели.

Прошу ускорить работу над перспективными машинами. Каждый месяц промедления — это жизни.

С уважением, командир истребительной группы Рычагов.'

Сергей сложил письмо.

Рычагов. Расстрелян в октябре сорок первого — за «пораженческие настроения», за правду, которую посмел сказать.

Здесь — жив, воюет, пишет письма. Просит новые самолёты — потому что старые не справляются.

Он прав. И-16 устарел. Нужны И-180, нужны Яки, нужны ЛаГГи. Нужно время, которого нет.

Сергей сделал пометку: «Поликарпову — ускорить. Любой ценой.»

Вечер со Светланой — тёплый, домашний.

Она встретила у дверей, бросилась обнимать.

— Папа! Наконец-то! Я ждала весь день!

— Прости, дочка. Дела.

— Знаю, знаю. У тебя всегда дела. Но сегодня — праздник! Ты обещал!

Он обещал. И приехал — несмотря на усталость, несмотря на гору документов на столе.

Ужин при свечах — Светлана настояла. Она сама накрыла стол, расставила тарелки, зажгла свечи.

— Как в настоящем ресторане! — гордо объявила она.

— Лучше, — сказал Сергей. — В ресторане — чужие люди. А здесь — мы.

Светлана просияла.

Они ели, разговаривали. Она рассказывала о школе, о подругах, о книгах, которые читала. Он слушал, кивал, задавал вопросы.

Обычный вечер. Отец и дочь. Никакой политики, никаких расстрельных списков, никакой войны.

Только — свечи, еда, разговор.

Так просто. И так важно.

Перед сном — Светлана затащила его в свою комнату.

— Почитай мне. Как раньше.

— Ты уже большая для сказок.

— Ну и что? Мне нравится, когда ты читаешь.

Он сел у кровати, взял книгу. «Руслан и Людмила» — та же, что полтора года назад, в первый вечер.

«У лукоморья дуб зелёный, Златая цепь на дубе том, И днём и ночью кот учёный Всё ходит по цепи кругом…»

Светлана слушала, закрыв глаза. Улыбалась.

Сергей читал — и думал о том, как странно устроена жизнь. Он — человек из будущего, в теле диктатора, читает Пушкина девочке, которая через двадцать лет сбежит из страны.

Или не сбежит? Здесь — всё может быть иначе.

Он хотел, чтобы было иначе. Чтобы Светлана выросла счастливой, чтобы не бежала, не скиталась, не умирала в одиночестве.

Для этого — нужно изменить страну. Изменить систему. Изменить будущее.

Для этого — он здесь.

Светлана уснула на середине второй песни.

Сергей осторожно встал, поправил одеяло, вышел.

В коридоре — няня, ждала.

— Спасибо, товарищ Сталин, — сказала она тихо. — Светлана так ждала. Так радовалась.

— Я знаю.

— Вы стали… добрее, товарищ Сталин. За последний год. Простите, если это не моё дело. Светлана так радуется, когда вы дома.

Он посмотрел на неё — пожилую женщину, которая видела многое.

— Может быть, — сказал он. — Может быть.

Глава 51

Процесс

22 ноября 1937 года

Зал Октябрьского суда был переполнен.

Журналисты — советские и иностранные, дипломаты, партийные работники, специально отобранные «представители трудящихся». Все места заняты, люди стоят вдоль стен.

Сергей не присутствовал — это было бы неуместно. Но следил за каждым часом процесса через доклады Вышинского и стенограммы, которые приносили дважды в день.

Суд над Николаем Ивановичем Ежовым — бывшим наркомом внутренних дел, бывшим «железным наркомом», бывшим карающим мечом революции.

Теперь — подсудимым.

Первый день — оглашение обвинения.

Вышинский читал долго, почти три часа. Список преступлений занимал сорок семь страниц.

«…Организация массовых репрессий против невинных граждан СССР…»

«…Фальсификация уголовных дел с целью выполнения произвольно установленных „лимитов“ на аресты и расстрелы…»

«…Применение незаконных методов следствия, включая физическое воздействие на подследственных…»

«…Создание преступной системы, при которой признание обвиняемого являлось единственным доказательством вины…»

«…Попытка вооружённого государственного переворота 22 июня 1937 года…»

Ежов сидел на скамье подсудимых — маленький, осунувшийся, постаревший на десять лет за пять месяцев. Смотрел в пол, не поднимая глаз.

Тот самый человек, при одном имени которого дрожали миллионы. Теперь — жалкий, сломленный.

Показания свидетелей начались на второй день.

Первым вызвали бывшего следователя НКВД — Родоса. Того самого, который «работал» с Тухачевским, с Якиром, с десятками других.

— Расскажите суду, — Вышинский стоял перед ним, — какие методы применялись при допросах?

Родос молчал. Потом — заговорил, тихо, монотонно:

— Избиения. Резиновые дубинки, кулаки, сапоги. Лишение сна — сутками, неделями. Карцер. Угрозы семьям — арестовать жену, детей.

— Это были ваши личные инициативы?

— Нет. Приказы сверху. От наркома Ежова лично.

— Есть доказательства?

— Есть. Записки, телефонограммы. «Ускорить следствие», «добиться признания любой ценой», «применить физическое воздействие».

Родос достал из кармана мятые бумаги — их передали суду