Фантастика 2026-44 - Мария Александровна Ермакова

— Прости...

— Тише. Я расскажу тебе, дорогая моя. Таково было наше соглашение. Если ты будешь посещать мою библиотеку, я буду отвечать на твои вопросы. И ты, безусловно, проявила немалое терпение по отношению ко мне.

Самир поднимает когтистую руку и указывает на потолок.

— Вот ты видишь во всей красе мой величайший момент чистейшего идиотизма.

Судя по его тону, меня ждёт адская история.

Самир сжимает кулак, и я испускаю тихий вскрик удивления, когда картина внезапно оживает. Я и не осознавала, насколько выцветшими были краски, пока сейчас всё не начало восстанавливаться, обретая первоначальный вид. Расписное небо наполнилось звёздами, проступили бесчисленные детали изображения, о существовании которых я даже не подозревала.

Фигуры начинают двигаться, словно в анимации, но самое главное — недостающий фрагмент, который был выщерблен, начинает заполняться. Он восстанавливается — часть за частью — пока пустое пространство не заполняется изображением массивного чешуйчатого существа с оперением. Не совсем дракон, но и не совсем змей. Потрясающего бирюзового цвета. С гигантскими оперёнными крыльями сотни оттенков этого же тона. На голове существа были высечены символы, вырезанные прямо в кости его черепа и даже на опасных заострённых клыках.

— Великая Война. Моя Великая Война, — произносит Самир, пока существа на потолке сражаются в своей неспешной анимации. — Тысячи лет существовало семь королей и королев Нижнемирья, и мы правили в мире. Владыка Каел, Дом Пламени. Балтор, Дом Судеб. Келдрик, Дом Слов. Золтан, Дом Крови. Малахар, Дом Лун. Самир, Дом Теней. И Киту, Дом Грёз.

Каждый раз, когда он произносит имя, соответствующая фигура на потолке начинает двигаться.

— Мы царствовали над нашим живым миром, каждый управлял своими владениями. Важные вопросы решались голосованием. Это чувство равенства оскорбляло меня. Я желал править всем. Я хотел уничтожить остальных и занять своё место как единственный законный король всех домов. Всего Нижнемирья.

Самир рычит и снова сжимает кулак, но гнев, похоже, направлен внутрь себя не меньше, чем наружу.

Пока фреска оживает, кажется, что все остальные сражаются против Самира сообща, а он побеждает. Из земли вокруг него поднимаются скелеты и гниющие трупы, сражающиеся за него. Этот человек действительно был колдуном, как я и думала.

— Я был готов победить их всех, — говорит Самир, — править как единственный король. Но и этого было недостаточно. Я был оскорблён. Моё эго не желало успокаиваться. Но моя жажда абсолютной власти не была моей величайшей ошибкой.

Изображение Самира на потолке резко разворачивается и вонзает руку в сердце великого крылатого змея.

— То, что я был готов сделать ради достижения своей цели...

Оперённый змей беззвучно кричит в агонии, и я наблюдаю, как он рассыпается в прах.

Краски начинают снова выцветать, а участок потолка с изображением крылатого змея начинает трескаться и осыпаться. Медленно картина принимает прежний вид, и момент исчезает.

— Совершить убийство — величайший грех в Нижнемирье. А я убил Короля Киту. Без его силы все остальные представители Дома Грёз погибли. Вместе с ним я обрёк наш мир на небытие.

Я лежу потрясённая, долго перевариваю всё увиденное и услышанное, а потом сажусь, поворачиваясь к нему. Руки Самира по-прежнему сложены на груди, пальцы переплетены, словно его собственный рассказ никак его не задел.

— Что ты имеешь в виду под небытием? — спрашиваю я.

— Мой мир умирает, дорогая Нина. Он сжимается и исчезает с каждым днём. Возможно, у нас осталось лет сто, прежде чем он исчезнет окончательно. Наш мир — жалкая тень того, чем он когда-то был. Дом Грёз мог призывать чудовищ из глубин своего разума. Благодаря им нам не приходилось питаться нашими звероподобными сородичами, словно каннибалам. Со смертью Киту исчезли кошмары и сны, которые делали наш мир меняющимся гобеленом из легендарных существ. Без них наш мир растворяется.

Я не знаю, что на это сказать. Это как мешок кирпичей, упавший мне на голову.

Самир наконец шевелится и встаёт, грациозно поднимаясь на ноги за несколько быстрых движений. Он протягивает мне руку без перчатки, предлагая помочь подняться.

— Пойдём. Позволь мне показать тебе.

Не зная, что ещё делать, я вкладываю свою ладонь в его. Он поднимает меня на ноги, и в следующее мгновение мы исчезаем. Я чуть не теряю равновесие, когда мы появляемся в другом месте, но он подхватывает меня, негромко смеясь.

— Ты привыкнешь к этому со временем.

— Сомневаюсь, — бормочу я, стонущим голосом, и выпрямляюсь, встав на ноги самостоятельно.

Подняв взгляд, я жалею об этом.

Как-то раз во время семейного отдыха я ныряла с аквалангом в открытом море недалеко от Сочи. Мы отплыли довольно далеко от берега, за пределы бухт. В какой-то момент я посмотрела вниз, туда, где песчаный склон дна резко обрывался, и увидела нечто, от чего похолодела внутри. За краем материковой отмести начиналась бездна — густая, непроглядная синева, в которой не было ничего. Ни рифов, ни водорослей, ни даже намёка на дно. Только пустота, уходящая в темноту. Меня накрыл инстинктивный, животный страх и приступ головокружения. Осознание, что эта бездна простирается на километры, а ты видишь в ней лишь первые метры этой огромной, пустой синевы, было оглушительным.

Тогда я думала, что именно так выглядит пустое пространство. Я ошибалась. Вот это — настоящая пустота.

Это бездна.

Мы стоим на городской улице. Она напоминает искажённую версию старой купеческой Москвы где-нибудь в Замоскворечье. Неровная булыжная мостовая вздымается волнами, а массивные двух-трехэтажные дома с псевдовикторианскими фасадами, тяжелыми карнизами и арочными окнами стоят безмолвно и пусто. Их когда-то богатые витрины и парадные заколочены. Холодный свет луны скользит по штукатурке и темному кирпичу, смешиваясь с теплым, янтарным свечением допотопных газовых фонарей на кованых столбах.

Это было бы красиво, если бы не было наполовину уничтожено. Будто город затягивает в яму. Часть здания отсутствует, растворившись в темноте, которая кажется на расстоянии вытянутой руки.

Ужасно смотреть в эту пустоту и видеть лишь тьму. Словно это иллюзия, и на самом деле она прямо рядом со мной. Я инстинктивно начинаю отступать от этой пустоты. Она настолько абсолютна, что я не могу понять, в метре она от меня или в сотне.

Рука Самира ложится мне на спину, не давая отступить слишком далеко, и я понимаю, что сейчас боюсь его меньше, чем этого небытия передо мной.

— Вот что породило моё высокомерие, — Самир указывает в темноту. — В своём эгоизме я обрёк нас