Меченные - Евгений Аверьянов
Город-объект. Город-инструмент.
И реактор — его центральная функция.
Я выдохнул и потянулся к пространственному кольцу. Не за оружием — за мелом, пластинами и теми заготовками, которые подготовил ещё после первого круга. Тогда было много импровизации.
Сейчас я знал, что делаю.
Рунный круг начал формироваться быстро. Не потому, что я торопился, а потому что не сомневался. Руки работали сами, якорь подсказывал ритм, а реактор… реактор реагировал. Не сопротивлялся напрямую, но пробовал сбить концентрацию — лёгкими искажениями, фоновым давлением, попытками «подтолкнуть» меня к ошибке.
— Не сегодня, — тихо сказал я, стирая и тут же перерисовывая одну из линий.
В первом городе я пытался закрыть всё. Сделать идеально, герметично, без зазоров. Итог — система попыталась превратить меня в узел. Сейчас я делал иначе.
Я оставлял зазоры намеренно.
Там, где энергия должна была течь свободно — я усиливал контур. Там, где она могла «думать» — давал ей пространство, но ограничивал направление. Не тюрьма. Русло.
Каждая руна ложилась на место с ощущением правильности. Не удовольствия — это не то слово. Скорее спокойного понимания: да, так. Несколько раз я останавливался, прислушивался к якорю, корректировал толщину линий, менял угол сопряжения. Реактор откликался — сначала настороженно, потом ровнее.
Он начинал принимать правила.
— Вот тут держим, — пробормотал я, усиливая внешний контур. — А здесь… нет, здесь не дави. Пусть дышит.
В какой-то момент я поймал себя на том, что улыбаюсь. Не широко, не радостно — так, краем губ. Не смотря ни на что план начинал складываться. До финальной стадии ещё далеко, но фундамент уже закладывается.
Это не победа.
Я это понимал очень чётко.
Реактор не стал моим. Город не «подчинился». Никакой власти, никакого контроля. Я просто подготовил поле. Создал условия, в которых следующий шаг станет возможен. Или невозможен — если ошибусь дальше.
Я закончил последнюю руну и медленно выпрямился. Зал отозвался изменением фона: давление стало ровным, без рывков. Энергетические жилы больше не дёргались хаотично, а вошли в стабильный режим. Не идеальный — но рабочий.
Я постоял ещё пару секунд, проверяя ощущения. Якорь откликался уверенно. Тело ныло, но это была честная усталость, без подвоха. Значит, можно двигаться дальше.
Я посмотрел на реактор ещё раз, как смотрят не на врага и не на союзника, а на сложный инструмент, с которым придётся иметь дело ещё не раз.
— Второй готов, — сказал я вслух.
Без пафоса. Без триумфа.
Просто констатация факта.
Я развернулся и пошёл к выходу из зала, уже думая о следующем этапе. Потому что самое важное в таких делах — не останавливаться, когда начинает получаться.
Я вышел из зала без оглядки.
Не потому, что там больше нечего было смотреть, а потому что если начать оглядываться — можно задержаться. А задерживаться сейчас было нельзя. Реактор остался за спиной, вписанный в круг, связанный правилами, которые я для него задал. Он больше не рвался наружу, не пытался вцепиться в якорь, не давил на сознание. Работал. Именно это и было самым тревожным.
Как только я пересёк границу зала, фон изменился.
Не резко — постепенно, но отчётливо. Будто кто-то медленно выкрутил регулятор громкости. Энергия вокруг стала плотнее, насыщеннее, словно воздух перед грозой. Я поймал себя на том, что дыхание сбилось не от усталости, а от ощущения — меня начали слушать.
Не конкретные существа. Не патрули. Не Меченные.
Система.
Я остановился на секунду, прислонился плечом к холодному камню коридора и прислушался к себе. Ядро отзывалось ровно, но с лёгкой задержкой, как будто сигнал теперь шёл не напрямую, а через что-то ещё. Не боль, не вмешательство — просто факт. Отметка.
— Заметили, — тихо сказал я, не вкладывая в слово ни злости, ни удовлетворения.
Шум усиливался по мере удаления от реактора. Это было странно: обычно наоборот, глубинные объекты давят сильнее. Здесь же ощущение было таким, будто я вышел из тихой комнаты в коридор, полный голосов. Не слов — присутствия. Внимания.
Я пошёл дальше, не ускоряясь. Бежать смысла не было. Прятаться — тоже. Я и не собирался больше делать вид, что это случайная экспедиция или охота за артефактами. После пятёрки Меченных, после второго круга, после вмешательства в чужие системы — иллюзий не осталось.
Времени стало меньше. Это ощущалось почти физически. Не как отсчёт секунд, а как сужение коридора возможностей. Раньше у меня был запас — на манёвр, на ошибку, на обход. Теперь каждая задержка увеличивала шанс, что на следующем объекте меня будут ждать.
И третий объект будет сложнее.
Я не знал, чем именно. Более жёсткой защитой, другим типом охраны, вмешательством старших — вариантов хватало. Но в одном я был уверен: повторения не будет. Ни кобр, ни расходников, ни забытых городов, которые просто ждут, пока их вскроют.
Обратной дороги тоже не было.
Я это принял спокойно, без внутреннего диалога и попыток убедить себя, что «можно было иначе». Можно было. Всегда можно. Но тогда я бы сейчас шёл в другую сторону и делал вид, что ничего не происходит. А это точно было не моё.
Я вышел на поверхность, и пустыня встретила меня тем же равнодушием, что и раньше. Песок, старые порталы, рваный горизонт. Только теперь за этим равнодушием чувствовалось напряжение — как застывшая пауза перед движением.
Я усмехнулся, коротко, без веселья.
Если они придут — значит, я всё делаю правильно.
Я шёл к третьему городу не по прямой.
Даже не потому, что опасался засад — это было бы слишком примитивно. Просто прямая линия в пустыне всегда плохая идея. Песок хранит память хуже камня, но лучше, чем кажется. Любой след, любой всплеск фона, любой лишний импульс якоря — всё это потом кто-нибудь сложит в цепочку. А времени на то, чтобы за мной шли по цепочке, у меня сейчас не было.
Я шёл, выбирая рельеф: старые дюны, спрессованные временем; участки, где песок вперемешку с каменной крошкой гасит отражение; места, где фон сам по себе шумит из-за старых порталов. Не прятался — именно растворялся. Это разные вещи. Прятаться — значит противопоставлять себя среде. Растворяться — значит позволить ей
