Я – Легенда! Книга II - Жорж Бор
Сам Пират сидел у цистерны, сняв деревянный костыль и положив культю на сложенный в несколько раз ватник, потому что вечер тянул сыростью с земли, а на сырость его нога каждый раз отзывалась фантомной болью в давно отсутствующей ступне.
Позади них лежала груда чёрного камня, которую за минувшие сутки его мужики натаскали уже под десять тонн. Чернокамень был обычным: матовый, без блеска, без жилок, без той цветной кристаллической пыли, по которой опытный вольный отличает товар от пустой породы.
Простая, ничего не обещающая каменюка, како под любым закрытым разломом валяется столько, что любой полис мог бы из неё мостить дороги, если бы вообще обратил на неё внимание. Но Пират смотрел на эту кучу совсем не как на каменюки. Пират смотрел на неё так, как старый ростовщик смотрит на пачку чужих векселей, в которых сам же ещё не до конца разобрался.
— Глеб, — позвал он негромко, не поворачивая головы. — Иди сюда.
От ближайшей группы отделился молодой здоровый мужик в потёртой брезентовой куртке, с автоматом на плече. Подошёл, присел на корточки рядом с командиром и привычно протянул руку к огню. Глеб был из своих, проверенных. Один из тех, кто не побежал в ту ночь, когда тварей пустили под их посёлок, и поэтому Пират ему доверял ему полностью.
— Сколько ещё ходок сделаем до рассвета? — спросил Пират.
— Две точно, — Глеб подумал немного и добавил. — Три — если фургон у Сивого не подведёт. У него опять движок греется. Но мы переложим часть к нашим, ничего, доедем. И отбойник через пень-колоду работает, на последнем издыхании.
— Он уже последние пару лет умирает, продержится еще, а если нет — подлатаем, как всегда. И мне нужно не две ходки и не три, — поправил Пират. — Четыре. Слышишь? Четыре. Я хочу, чтобы к утру около купола лежало столько, чтобы у барона глаза на лоб полезли. Понятно говорю?
— Понятно, Костя, — без улыбки кивнул Глеб. Среди своих к Пирату обращались по имени, и за это право среди своих, в общем, и держались. — Только, командир, я не пойму одного. Чего ты сам себя гонишь? Мы и так больше принесли, чем он за баб с детьми просил. В разы больше. Сильно в разы.
— Вот именно поэтому, Глеб, — тихо ответил Пират и поковырял каблуком сапога угол ватника, — мы и притащим до утра ещё столько же.
Глеб не понял. Глеб был хороший мужик и хороший боец, но в торгах между вольными и аристократом он был как ребёнок в чужом доме — старался держаться так, чтобы хотя бы ничего не разбить. Пират на него за это никогда не сердился. Сам он, между прочим, в свои нынешние годы понимал в этих торгах не сильно больше, и именно поэтому всю ночь сидел у костра и думал, а не лежал, как все нормальные командиры, под одеялом в кунге.
— Иди, — сказал он. — Скажи Сивому: четвёртая ходка обязательна. И за движком пусть пацанов поставит, пусть смотрят. Если перегреется — переложим, как ты сказал. И отбойник должен проработать до конца. Понимаешь? Должен.
Глеб кивнул, поднялся и беззвучно ушёл в темноту.
Пират остался один. То есть не один, пара его патрульных стояла в пятидесяти шагах за спиной, и ещё одна пара у входа на старую выработку. Было ещё четверо на холме, чтобы контролировать подходы. Пират сидел с привычным угрюмым выражением лица и думал.
А думалось ему тяжело.
Потому что вся эта история с молодым бароном с фамилией из чёрной секции не нравилась Пирату всеми своими сторонами сразу. С одной стороны, барон вёл себя как нормальный человек: не торговался, не лез в душу, не обещал лишнего, бабам и детям дал место без разговоров и уговоров, мужиков от женщин не отрывал, а если отрывал, то по делу и за нормальную плату.
Это, по меркам всего, что Пират знал о высокородных, было настолько необычно, что в любой другой ситуации он бы первым сказал: «лучше не бывает, бери, дурак, пока дают». С другой стороны, именно потому, что лучше не бывает, у Пирата под левой лопаткой, там где в своё время была пуля от гвардейцев аристо, третий день не отпускала та самая нехорошая боль, прислушиваясь к которой, он уже несколько раз остался жив, когда другие, такие же умные, оставались в пустошах навсегда.
Он точно не знал, обманет его барон или нет. И именно это незнание и было хуже всего.
Потому что одно дело, когда тебя обманывает понятный человек по понятным правилам. Тогда ты, по крайней мере, видишь, в какую сторону смотреть, и можешь подготовиться. А этот парень странный и непонятный.
У молодого имперского барона нет ни родовой гвардии, ни родового имения, ни той аристократической дури в глазах, по которой в вольных кругах за версту узнают любого высокородного, и при этом он вышел из ниоткуда и поднял купол над диким баронством. А еще он не дал войти на свою землю Овчинниковым, и спокойно скупает у вольных то, что при любом нормальном раскладе не стоит даже денег на доставку. При этом он явно осознает свои действия! Так что тут уже не угадаешь, с какой стороны прилетит. И прилетит ли вообще.
И вот это последнее «прилетит ли вообще» и было самым неприятным. Потому что Пират за свою долгую и не самую благополучную жизнь уже совершенно точно знал: если ты не понимаешь, что человек с тебя возьмёт за такую щедрость, значит, он возьмёт нечто, о чём ты пока даже не догадываешься.
Аристократы за просто так не платят, и весь горький опыт вольных поселений вокруг Московского полиса учил, что чем шире улыбка имперца, тем грязнее потом будет долг, который на тебя навесят. А его обязательно навесят!
— Костя, не спишь? — раздался от темноты знакомый сиплый голос. Пират поднял глаза.
К костру, тяжело переваливаясь, подходил Захар Безродный — старый, ещё с молодых лет его приятель и неформальный лидер ближайшего к ним вольного хутора у Сухого Брода. Он со своими мужиками вчера вечером пришёл на подмогу. Ведь выживали в пустошах
