Ученье свет, а неученье – Тьма - Елена Свободная
Похоже, дед не встревожен, а очень… зол? Да что там происходит⁈ Я приникла к оставленной щелке и затаила дыхание.
— Мне явился Мхефиаансиан!
— А сколько ты до этого выпил? — вопреки своему вопросу, Агриппина Павловна посерьезнела.
— Нисколько! Он предупредил, что ему нужен светоч этого мира, иначе он возьмется за старое, и начнет с меня. Как думаешь, с чего бы вдруг? — негромко поинтересовался Виктор Иванович.
— Вот темный ублюдок! Как медом ему тут намазано, — пробормотала бабка, с досадой хлопнув по столу.
— И я ему обещал его дать, — понизив голос почти до шепота, продолжил дед. — Потому что никому из них тут не место, пусть убираются в свою преисподнюю, слышишь⁈
Что такое преисподняя я не знала, но от одного слова веяло какой-то жутью.
— Витя, ты спятил⁈ — рявкнула бабка, как будто становясь крупнее, и на какой-то момент мне показалось, что за ее спиной вот-вот расправятся крылья. — Может и мне туда отправиться предложишь?
Виктор Иванович нервно сглотнул, но не отступил. Так и стоял, опустив голову и буравя взглядом длинные суставчатые пальцы жены, на которых красовались кольца, на мой взгляд, просто невероятной, сказочной красоты.
— Я… я не это имел ввиду, и ты прекрасно это знаешь, — пробормотал он. — Я поклялся сделать все, чтобы он оставил нас в покое.
Агриппина Павловна ругалась очень долго. Я не знала и половины слов, которые она употребляла, а вот дед, судя по становящейся красной над белоснежным воротником рубашки шее, был как раз прекрасно осведомлен об их значении. И то ли не одобрял их употребления, то ли не ожидал от Агриппины такой информированности в этом вопросе.
— Этот старый м… к может делать что угодно и с кем угодно, но ее он не получит! — в конце своей речи припечатала она.
— Вот как? Между прочим, твой муж, Агриппина, всего лишь старый человек, — едва сдерживая ярость, тихо проговорил Виктор Иванович, тяжело опускаясь на мой стул. — Который всю жизнь двигал вперед науку этой страны, и честно заслужил внимание блистательной вдовы чиновника средней руки и свое ректорское кресло. Я хочу дожить свою жизнь в мире и согласии с тобой, с собой и своим банковским счетом! И у меня совершенно нет желания стать неизвестно чьей жертвой. Поэтому…
— Тебе будет легче, если это буду я? — от голоса Агриппины у меня по спине продрал мороз.
И кажется, не у одной меня — Виктор Иванович резко подскочил с места и попятился к выходу. Бабка неспеша выпрямилась и вышла из-за стола. В своем длинном темно-синем шерстяном платье с белым глухим воротником под горло и длинными жемчужными серьгами, она казалась еще выше и величественнее. Неторопливость и какая-то текучесть ее движений завораживали, но когда дверь, в которую не очень удачно вписался дед, едва не заехала мне по лбу, я мгновенно пришла в себя. Размышлять было некогда и я рванула вдоль стены на поиски укрытия…
Секунду спустя, из кабинета хранительницы архивов Академии спиной вперед почти вывалился ректор. Агриппина Павловна вышла следом:
— Раз ты такой умный, Витя, — хищно оскалившись, проговорила она, — скажи мне, когда ты совершил ошибку?
— Надо подумать, — грустно усмехнулся он, как будто смирившись с судьбой.
— Не пугай меня, тебе уже нечем думать, — насмешка на лице Агриппины сменилась злой гримасой, как будто она разглядела что-то очень неприятное на лице мужа. — Она моя, Мхефиаансиан ничего не получит!
— Ты же сама ее украла, — насмешливо напомнил Виктор Иванович.
— У меня работа такая, — не смутилась женщина. — А вот тебе уже не поможешь — клятву ты принес по всем правилам…
— И что же ты сделаешь? Поступишь, как с остальными?
— Нет, Витя, — тембр голоса Агриппины стал каким-то странным. — С тобой я сначала разведусь. Мне еще жить в этом мире, долго и счастливо. Мне и Маришке…
Глава 6
…Мне и Маришке… Как я могла забыть о том, что в детстве бывала здесь? А об этом разговоре? Почему не вспоминала раньше? Конечно, не все могут вспомнить себя в столь раннем возрасте, но на психологических сессиях всплывает и не такое. А тут… Кажется, список вопросов к Агриппине Павловне существенно расширился.
С трудом возвращаясь в день сегодняшний, я было протянула руку к двери и тут же поняла, что из кабинета доносятся голоса. Дежавю накрыло с новой силой, только вот сильно сомневаюсь, что в этот раз на вопрос: «Мариночка, где ты была, детка?» будет достаточно ответа: «Заблудилась!»
— Не дам, и не проси! — Агриппина Павловна прихлопнула чем-то по столу.
— А Ирине Сергеевне, значит, можно было?
О, эти насмешливо-язвительные интонации я теперь точно ни с чем не спутаю. От сердца, признаться, отлегло. Сергей Борисович мне понравился, и повторения истории с дедом Виктором Ивановичем не хотелось. Которого я, к слову, после того дня больше не видела, а Агриппина на все расспросы отвечала непонятным: «Так бывает, детка». Уже учась третий год в закрытой школе, откуда на каникулы забирали всех, кроме меня, я узнала, что его не стало. Снова погрузиться в воспоминания не позволило банальное любопытство. Интересно же, чем она там не хочет делиться с Мстиславом Ярославовичем!
— Ирра… Ирина Сергеевна была достаточно взрослой, чтобы понять, — в голосе бабки послышались совершенно нетипичные нотки оправдания. — А тут…
— Уверяю тебя, — хмыкнул Лыков, — как ты выразилась, тут мы тоже имеем дело со взрослой личностью.
Скрипнуло кресло, раздался перестук каблуков, но, к счастью, не в сторону двери. По крайней мере, пока.
— Легко тебе говорить, — приглушенно буркнула Агриппина. — Маришке еще сорока нет, какая она взрослая? Лучше скажи, с чего ты взял, что они вернулись, если прошло уже…
Та-ак… убедившись, что речь идет все-таки обо мне (по крайней мере, с вероятностью девяносто восемь процентов, два я всегда оставляла на шутки проведения), решительно распахнула дверь. Агриппина Павловна что-то искала в шкафу, а Мстислав Ярославович с комфортом устроился в до боли знакомом старинном кресле. Между ними на столе стоял электрический кофейник, а над только наполненными чашками из тонкого фарфора поднимался ароматный пар. Время как будто остановилось на какую-то долю мгновения, Лыков замер, едва коснувшись края блюдца, Агриппина Павловна, выпрямившись с какими-то свитками в руке, замолчала на полуслове.
М-да, Гоголь со своей финальной сценой «Ревизора» наверняка восстал от зависти, и нервно вышел покурить. Негодование, злость, растерянность, испуг, принятие, ядовитое ехидство… и это только то, что я сходу успела прочитать на обычно невозмутимых лицах заговорщиков.
— Я видел одного из них здесь, в Академии, — отмирая и стирая с лица
