Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис
- Андрас! – заорал он во всю глотку, чувствуя себя последним идиотом.
Как можно было упустить этого калечного, который и на ногах-то едва держался? Или его действительно сожрала тьма, внешняя или – что более вероятно – внутренняя, сожрала окончательно?
- Андрас!
«Ас-ас-ас», - расхохоталось эхо. Бог войны сделал несколько неуверенных шагов, как вдруг откуда-то справа раздался крик. Слабый, как будто из-под земли.
Арес напряг слух.
- Не… ходи… сюда!
«Сюда-сюда-сюда!»
Вопреки воле кричавшего, Арес решительно нырнул в пасть туннеля, ведущего направо. Крики не стихли, а сделались громче.
- Тут чертова паутина! Не суйся!
Бог войны поднял руку и, конечно, тут же вляпался покусанной ладонью в липкие нити на потолке. Выругавшись, оторвал руку чуть ли не с кожей и продолжил продвигаться вперед.
- Тут дыра! – заорали уже громко, с перерывами на кашель и приставучее эхо. – Не подходи, свалишься!
Арес резко затормозил и пустил огонек ниже, над самым полом. Пол тоже оказался оплетен паутиной, она серым клейким налетом покрывала старые кости. Он прошел еще два десятка шагов и остановился у обрыва. Заглянул за край.
Яма, глубиной в два десятка локтей, была вся залеплена паутиной, но самая обширная сетка раскинулась на дне – если это, конечно, было ее дном. В сетке, как гигантская черная бабочка, и застрял Андрас. Руки раскинуты, бледное лицо смотрит вверх. Похоже, приклеился он так плотно, что едва мог шевельнуться – только слабо подергивался.
- Не дергайся, приманишь паука, - проорал Арес. – Сейчас спущусь и тебя вытащу.
- Ты идиот? Говорю – не лезь сюда.
Воитель, не обращая внимания, сгреб со стены толстый пучок нитей и примотал ими к груди тяжелый тесак. Затем вцепился руками в край ямы и свесил ноги. В принципе, наполовину держась, наполовину прилипнув к паучьей сетке, можно было спускаться, разве что ладони приходилось отдирать с кровью. Эх, пригодились бы сейчас таларии…
И тут паутина у него в руках лопнула, и он спиной вперед повалился прямиком в сеть.
Паук не заставил себя ждать. Нет, поначалу Арес, бранясь на чем свет стоит, сумел оторвать от проклятой сети одну руку, отцепить от себя тесак и попробовал разрубить остальное, но в итоге только больше запутался. Железо не резало эти нити, и руками их, в отличие от тех, что наверху, было не разорвать. Затем бог попробовал их поджечь, но только обжег ладони. В конце концов он впился в сетку зубами. Андрас, распятый на паутине слева от него, наблюдал за этим не без интереса. Сам он вырваться не пытался, но, кажется, потуги бога войны его слегка развеселили.
- Тебе не откажешь в жизнелюбии, да?
- Захлопни пасть! – рявкнул Арес, отплевываясь от резавших губы нитей. – Откуда тут вообще взяться паукам? Ламии, призраки, пьющие кровь, ослоногие эмпусы, да сколько угодно. Но пауки?
Андрас промолчал и молчал ровно до того момента, пока паутина не закачалась, и в круг света, отбрасываемый огоньком Факела, не выбралось кошмарное существо. Хотя, не будь оно размером с Халфаса и не обладай внушительными жвалами, бог войны назвал бы его скорее нелепым, чем кошмарным.
На голове существа болталась дурацкая высокая шляпа. Часть туловища – та, что не висела раздутым мешком между восемью волосатыми лампами – была обряжена в не менее дурацкий желтый кафтан, а лицом – тем, что оставалось от лица – тварь походила на помесь печальной обезьяны и сморщенного краснокожего человечка. Увидев чудище, Андрас присвистнул.
- Очередной твой знакомый? – яростно прошептал Арес.
- Можно и так сказать, - отозвался полудемон. – Его звали Оззи[9]. Только тут он заметно… крупнее.
Не вдаваясь в подробности анатомии обезьяноликого Оззи, бог войны вскинул единственную свободную руку с тесаком и попытался рубануть чудище по ноге. Уязвленная нога металлически зазвенела, рукоять вырвало из пальцев, и тесак сгинул где-то в темноте внизу. Вот вам и лучшее оружие на шестом уровне – хотя, может, они провалились уже до седьмого?
Сморщенное личико, украшенное гигантскими, крайне поганого вида жвалами, склонилось к нему.
- Так-так-так, что мы имеем, - проскрежетал Паук, - мы имеем аж целого бога войны. Как повезло бедному индейцу Орлиному Зубу, мое нижайшее почтение.
- Засунь свое везение себе в яйцеклад, тварь, - отозвался бог.
- Но у бедного индейца нет яйцеклада, - посетовал Орлиный Зуб, мелко тряся головой. – Поскольку он является мужской особью. Он уникальный, последний представитель своего вида, о это вечное одиночество и неприкаянность!
По морщинистой смуглой щеке индейца поползла слеза.
- Андрас! – взвыл бог войны. – Ты совсем уже спятил. Что за непотребство ты сюда тащишь?
Слева раздался смех, каким бы вполне мог смеяться и сам Паук.
- Не следует называть несчастного одинокого Оззи непотребством, - откликнулась тварь, перестав рыдать. – Он лишь порождение твоих собственных недобрых дел, Арес. Однако есть у старого паука к тебе вопрос. Щадил ли ты хоть кого-нибудь в своей жизни, бог насилия и убийства? Был ли ты хоть к кому-нибудь милосерден? Если ответ «да», то добряк Оззи мигом тебя отпустит, и пойдешь себе дальше по своим суетным делам. Но вот если нет…
Морда со жвалами надвинулась. Челюсти Паука хищно шевелились, хитин был покрыт слоем густого черного яда.
- Сейчас ты сдохнешь, уродище членолапое, - посулил Арес.
- Неверный ответ. Сейчас я не сдохну, сейчас мы узнаем правду…
И, прежде чем бог войны успел хоть что-то предпринять, два черных ядовитых серпа вонзились ему в грудь.
…Он несется на своей золотой колеснице, воздев копье. Собаки и коршуны мчатся следом, а внизу раскинулось поле боя, сгрудившиеся, сцепившиеся в схватке бойцы. Для тех из них, что обладают вторым зрением, золотой просверк в небе становится последним, что они видят. Раненые тянут к нему руки с земли, умоляя о пощаде, но он лишь смеется и пролетает мимо. Иногда добивает…
…Перед ним лесная поляна. Посреди нее в луже крови лежит прелестный умирающий юноша. Адонис, осмелившийся крутить шашни с Афродитой. Арес даже не испытывает ревности, ведь он не любит Пенорожденную, однако наглеца надо покарать. Адонис умирает, пронзенный не клыком вепря, как принято считать на Олимпе, а его копьем…
…Израненная Афина тянет к нему руку, надеясь, что брат поможет ей встать. Но брат вовсе не собирается ей помогать. У брата другие планы, в руке –
