Тайга заберет тебя - Александра Косталь

– И больше сюда не вернутся?

– Не могу знать, – пожал плечами Владимир, переминаясь с ноги на ногу. – Я надеялся, что Тамарка тоже сюда не сунется, но вот как вышло.

– Но они же… Они же забыли меня?

Он тяжело вздохнул, собираясь с силами, чтобы тихо произнести:

– Да, Варька. Да.

Она не поняла, что почувствовала тогда. Облегчение? Да, конечно. Но было еще и сосущее под ложечкой ощущение, сковывающее все тело, от которого хотелось плакать. Реветь навзрыд, будто умерло что-то настолько важное, что теперь без него – никак. Только следом в гроб.

– А шарф?

Владимир непонимающе поднял бровь, переводя взгляд с дома на Варю.

– Какой шарф?

– Славин шарф. Оранжевый, – пожала плечами она, улыбаясь, чтобы не дать волю слезам. – Это же я его связала. А он его носит. Почему он забыл меня, но не шарф?

Тот пожал плечами, не находя, что ответить. В голову пришла мысль, что теперь Слава считает, будто шарф был куплен. Или связан матерью. Или подарен на один из праздников родней. Вариантов того, как тот мог попасть в их дом, так много, что все и не перечислишь. Но Вари среди них нет. И не будет.

– Что стало с детьми? – спросила она, чтобы хоть немного унять эмоции.

– Они заняли места в Бауш. Твоя искра пошла на лекарство для Насти.

– А ты? Почему ты не меняешься с детьми?

– Не хочу, чтобы невинная душа страдала из-за меня. Ни одну из ночей Бауш не претендовал на ребенка. А вот Лес – еще как, – горько усмехнулся Владимир, сжимая кулаки, но Варя не обратила на это внимания, поглощенная цветным в собственных глазах поселком. – Но на ближайшие двенадцать лет воцарился покой.

Он опустил взгляд на дом Елены Федоровны. Там в одном из окон стояла Настенька. Живая, без порезов. Она улыбалась и махала Варе рукой.

– А потом?

– А потом все сначала.

Эпилог

Спустя 24 года.

Двигатель вертолета гудел, заставляя все содержимое ходить ходуном. Здесь были и люди, жаждущие приключений в северном крае, и их вещи, не слишком хорошо закрепленные, от чего в любой момент они могли задавить кого-нибудь из пассажиров.

В салоне оказалось душно и шумно. Тихие переговоры Слава почти не слышал, а вот работу самой махины, пролетающей над глухой тайгой, различал отчетливо, и от шума начинала болеть голова. В окне была почти непроглядная темнота – только прожекторы самого вертолета гуляли по верхушкам деревьев, не задерживаясь на одном участке. Погода вышла нелетная, Слава и сам это понимал, хотя за штурвал вертолета никогда не садился.

Когда он пошел в авиационное училище, мать долго отговаривала его и продолжала причитать перед каждой медкомиссией – мол, потратишь время, а потом просто не допустят летать. В детстве у Славы были какие-то проблемы с нервной системой и некоторыми участками мозга – он так и не знал, что именно, потому что мать отказывалась говорить об этом, а ни одной бумаги он так и не нашел. В его медицинской карте об этом не нашлось ни слова, да и все комиссии, которые требовались для поступления и дальнейшей работы, он проходил без каких-либо проблем.

Однажды, когда Слава перебирал старые документы, он наткнулся на фотографию. На ней он, еще младший школьник, в смешной шапке и оранжевом шарфе, стоял рядом со снеговиком и держал за руку девушку. Лицо у него было торжественное, будто его фотографировали с кубком и медалью за первое место в каких-нибудь соревнованиях, не меньше. А вот девушка в черной куртке и с такими же волосами, торчащими из мехового капюшона, смотрела не в камеру, а на него. И взгляд ее был такой нежный и любящий, будто Слава был самым важным, что только случалось в ее жизни.

Притом что сам он не помнил ее. Ни одного воспоминания, вспышки или хотя бы чувства дежавю этот снимок не вызвал – только интерес.

Когда он спросил об этом у родителей, те развели руками, мол, мало ли кто это мог быть.

– Может, какая-нибудь двоюродная сестра со стороны отца? – предположила мама, потирая лоб в задумчивости. – Спроси у него об этом.

Отец покачал головой, говоря, что таких с их стороны никогда не было, и отправил обратно к матери. Поняв, что ясности он от них не добьется, Слава решил разобраться сам. На фотографии значилась дата – февраль почти двадцать четыре года назад. Он вычислил, что в это время они жили на севере, причем едва ли набралось два месяца, что его семья там находилась, после чего они вернулись домой.

Славе показалось странным, что фотография оказалась в документах. Во-первых, в те даты, когда она была сделала, все уже давно пользовались смартфонами, а печатью бумажных никто из его семьи никогда не утруждался. Во-вторых, Слава даже заказал генеалогическое древо, пытаясь найти эту девушку – благо зарплата позволяла передать это дело специалисту, – но и тот ничего не нашел. Оказался известен лишь поселок, в котором был сделан снимок.

А еще адрес дома, где его семья тогда жила, – его угол было даже видно на фотографии.

И не мог объяснить, почему она так его мучила, но факт оставался. Он почти перестал спать, а все мысли его занимала загадочная девушка со снимка. Будто мать была права, и участок мозга, в котором хранились воспоминания о ней, просто сгорел, и как Слава ни пытался, не мог его восстановить.

Вот и теперь, трясясь в вертолете с толпой таких же сумасшедших, решивших полететь в самый холодный месяц в году в одну из самых холодных точек страны, он мог думать только о ней.

В руках Слава держал фотографию, мысленно давая клятву самому себе, что не успокоится, пока все не выяснит. Даже если придется остаться в этом северном крае надолго.

Он не знал, что ночь Бауш уже стоит на пороге.

Конец

Сноски

1

«Спрячь меня от царя леса» (якут.).

2

«Я принимаю вторую душу в подготовленном месте» (якут.).