Путешествие на машине времени - Эгон Фриделл

Как глупо. Я схватил старый номер: от шестого декабря. Но почему он всё ещё лежал в почтовом ящике? Мой рассеянный взгляд упал на прогноз погоды: «Со вчерашнего дня в Лондоне воцарилась погода, какая даже для декабря является редкостью: заряды снега вперемешку с градом и ураганные ветры». Странно: точно такая же погода, как и сейчас…

Вдруг мне показалось, что я всё понял. Я вовсе не в третьем мая, я действительно в шестом декабря! Погружённый в свои мысли, я, очевидно, просто не заметил, что проскочил дальше. А может быть, нечаянно задел рычаг и увеличил скорость. Однако и это по-прежнему не объясняло внезапной остановки аппарата и, главное, его загадочного исчезновения. Машина времени должна была быть здесь! Она ведь существовала во времени, в любом времени — как через тысячу лет, так и тысячу лет назад, завтра и послезавтра так же, как вчера и третьего дня.

И в этот миг я едва не лишился чувств. Потому что разом осознал всю ужасающую правду.

Глава десятая

Бургундское дважды

Путешественник во времени вновь раскурил трубку, которой он дал погаснуть от волнения, и глухо произнёс:

- Вы должны признать, что это была воистину ужасающая ситуация. Одна из самых безнадёжных и кошмарных, какие только можно вообразить. Положение, в котором с сотворения мира не оказывался ещё ни один человек и, надеюсь, никогда более не окажется. Все опасности, что грозили мне в пути, я счастливо избежал: и сопротивление земного времени, и катодные лучи радиодрома, и временную тень селенита, и падение с головокружительной высоты… но это препятствие было непреодолимым.

Он умолк и мрачно уставился в пустоту.

— Почему вы так считаете? — неуверенно спросил я.

— Да неужели вы до сих пор не понимаете?! — вскричал он. — Дело-то чертовски ясное. Я оказался в том времени, когда моя машина ещё не была изобретена! Как я, так называемый научно мыслящий человек, мог упустить из виду этот элементарный факт! В то время, когда её ещё не существовало, я, разумеется, не мог путешествовать на своей машине времени! Вы улыбнётесь, и я, вероятно, тоже улыбнулся бы, если бы дело не обернулось для меня такой катастрофой…

Возникла пауза. Путешественник во времени молчал, выпуская клубы дыма.

Наконец я сказал:

— Понимаю. Но здесь что-то не сходится. Когда вы закончили постройку своей машины?

— Точный день я вам назвать не могу. Но это было в середине января.

— Ну хорошо! Тогда ваша машина должна была выйти из строя в середине января, и вы должны были потерпеть крушение там, но не шестого декабря. И положение ваше не было бы столь отчаянным. Ведь аппарат обязан был выйти из строя в тот самый миг, когда в нём не хватало бы хотя бы одного рычага или винта. Всё остальное должно было сохраниться. Вам бы тогда просто-напросто потребовалось дополнить почти готовую машину — скажем, образца четырнадцатого января — этим недостающим рычагом или винтом, и на вновь заработавшем аппарате вернуться в наше время.

— Да, — отозвался Путешественник во времени, — так могло бы показаться на первый взгляд. Но после долгих раздумий я пришёл к выводу, что всё обстояло, к сожалению, иначе. Моя машина преодолела сопротивление земного времени, и преодолела его слишком успешно! Она настолько зарядилась энергией, что в силу присущего ей закона инерции продолжала движение ещё некоторое время. Этим объяснялось и ночное время суток. Катастрофа не подстраивается под мой хронометр и его деления. В какой-то момент, в миллионную долю «времени-метра», энергия иссякла, и движение прекратилось. При всём том мне ещё невероятно повезло: если бы в момент катастрофы я двигался не так медленно, а включил большую или, чего доброго, максимальную скорость, меня отбросило бы гораздо дальше — возможно, и впрямь к мистеру Карлейлю или в эпоху королевы Анны, и тогда моё положение стало бы совершенно безнадёжным, и мы бы никогда больше не увиделись.

— Не понимаю, в чём разница, — заметил я. — Если ваша машина исчезла, то, право, не имело никакого значения, потеряли ли вы её во времена войны за испанское наследство или в эпоху русско-японской войны.

— Я объясню вам это позже. Между тем, я долгое время думал так же, как вы, и потому считал своё положение воистину безнадёжным. Только представьте: навеки пригвождён к вечеру шестого декабря 1904 года!

Он замолчал в смятении.

Я не знал толком, что сказать.

— Если это вас всё ещё так волнует, — пробормотал я, — то лучше расскажите мне всё в другой раз. Или выпейте хотя бы стакан виски с содовой.

— Нет, — отрезал он, — только содовой, без виски. Это меня успокоит. — Он жадно выпил. — Вот так. Теперь можем продолжать.

Я ещё долго сидел в раздумье, но был неспособен сформулировать ни одной связной мысли. После всех пережитых потрясений усталость наконец взяла своё. Я лёг в постель и провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Когда я проснулся, мне понадобилось некоторое время, чтобы восстановить в памяти всё происшедшее. Закрытые ставни, пылающий камин, «Sunday Times» — всё было на месте. Калильная сетка тоже всё ещё горела — само собой, ведь она была своего рода «негасимым пламенем». За время сна я настолько собрался с силами и освежил разум, что принялся подыскивать возможные ресурсы для спасения. Прежде всего следовало найти способ связи между мною и настоящим — я имею в виду между моим и вашим настоящим. И после долгих раздумий таким способом мне представился беспроволочный телеграф. Электрическая искра, как известно, обладает той же скоростью, что и свет: триста тысяч километров в секунду. Таким образом, она движется более чем в шестьсот тысяч раз быстрее Земли; чтобы пройти один день ей требуется меньше одной шестисоттысячной доли секунды. С помощью такого средства я мог, разумеется, играючи преодолеть дистанцию в пять месяцев, отделявшую меня от моего времени; это было делом одной четырёхтысячной секунды. Итак, я отправил вам первую телеграмму. Она была несколько сумбурной. Но я ведь не мог разъяснить вам по этому каналу абсолютно всё: таких длинных телеграмм просто не существует, да и в конечном счёте вы бы меня поначалу всё равно не поняли. Тем не менее, наиболее необходимые распоряжения при такой форме общения отдать было можно. Одно неудобство, впрочем, устранить было нельзя: связь должна была оставаться