Егерь. Черная Луна - Николай Скиба

Закрыл дверь, лёг, закинул руки за голову и уставился в потолок. Чёрные вены Ники стояли перед глазами. Времени мало. С каждым днём меньше.

Красавчик перебрался с подушки мне на грудь, свернулся тёплым клубком и затих. Мерцание его шерсти угасло, и через минуту он уже спал.

Я закрыл глаза.

Мне снилась стая.

Мы бежали по бесконечному полю, залитому лунным светом — я впереди, Афина справа, Режиссёр слева, Актриса где-то за спиной.

Ветер нёс запах травы и свободы. Красавчик сидел у меня на плече и пищал что-то восторженное, Карц нёсся огненной кометой по высокой траве, а Старик трусил позади, ворча на всех, но не отставая. Во сне было хорошо — так хорошо, как бывает только во сне, когда не нужно никуда торопиться, никого спасать и не от кого бежать.

Потом ветер стих.

Трава замерла. Звери один за другим остановились и повернули головы в одну сторону — туда, где лунный свет не доставал до земли и поле проваливалось в черноту.

Странно, луна такая чёрная. Так разве бывает? Красавчик на плече вжался в мою шею. Афина зарычала.

Режиссёр рванулся ко мне.

ПРОСНИСЬ!

Яркий образ ударил в голову как кувалда. Режиссёр бил через связь изо всех сил, продираясь сквозь что-то вязкое и тяжёлое, как через болотную жижу, и я чувствовал, чего ему это стоит.

ВОЖАК! ПРОСНИСЬ! СЕЙЧАС ЖЕ!

Я открыл глаза.

Тёмная комната. Лунный свет косой полосой по полу. Окно распахнуто — я точно запирал его, задвижка тугая, проверял перед сном.

Афина лежала у двери, свернувшись кольцом, и спала. Бока мерно вздымались, уши прижаты к голове, ни малейшего признака тревоги. Четырёхметровая тигрица с чутьём, способным уловить мышь за три стены, спала, как младенец.

Потому что для неё в комнате никого не было.

Я почувствовал его раньше, чем увидел. Запаха не было. Тишина стояла такая, что я слышал собственный пульс.

Пустота.

Дыра в воздухе у изножья кровати, место, где должен быть воздух, пыль, лунный свет — а вместо этого ничего. Как слепое пятно на сетчатке, которое мозг обычно заполняет выдумкой, но сейчас не успел.

Огромная фигура не двигалась. Знакомый балахон. Бритый череп, впалые щёки — он стоял над моей кроватью с закрытыми глазами. Тот самый монах с арены.

Его руки были сложены перед грудью. В пальцах — деревянные чётки. Он медленно и беззвучно перебирал их, и я понял, что он делал это всё время, пока стоял надо мной.

От него не шло ничего. Ни агрессии, ни намерения, ни тепла, ни запаха.

Чистая, натренированная до совершенства пустота.

Вот почему Афина спит.

Вот почему Старик в ядре молчит.

Мой горностай лежал сбоку от меня и крепко, неестественно спал, словно монах что-то сделал с ним. И с Афиной тоже?

Убийца сам и есть техника, голое тело и пустой разум, отточенные до состояния, в котором мир перестаёт его замечать.

И только моя верная Альфа, сидящая в ядре и связанная со мной самой сутью — пробилась. С трудом, но пробилась.

Монах открыл глаза.

Я дёрнулся, но чётки уже были у моего горла.

Движение оказалось таким быстрым, что несмотря на всю мою закалку и реакцию, я даже не увидел его.

Тело монаха просто перетекло из одного положения в другое, как вода, и деревянные бусины захлестнули шею. Петля затянулась.

Дерево впилось в кожу, перекрывая воздух, и монах с силой, но без рывка, потянул на себя. Он чёртов профессионал.

Я едва успел просунуть пальцы под бусины. Дерево было гладким и скользким от пота, пальцы соскальзывали, в горле хрипело, и перед глазами уже плыли красные пятна.

Было и ещё кое-что. Едва чётки коснулись меня, какой-то магический эффект полностью заблокировал ядро.

Афина спала.

А я не мог вызвать стаю и…

Умирал.

Глава 10

Вино было дрянным — кислым, тёплым и отдавало уксусом. Раннер пил его прямо из горла, шагая по тёмным улочкам Оплота Ветров, и капли стекали по подбородку на золотую тунику, оставляя тёмные пятна размером с монету.

Плевать. На тунику плевать. На вино плевать. На всё плевать.

Он споткнулся о выбоину в мостовой, чуть не упал, выровнялся и пошёл дальше. Подошвы сапог неровно стучали по камням — то громче, то тише, в зависимости от того, куда заносило. Ноги несли сами — он давно уже не выбирал направление, просто шёл, и город расступался перед ним пустыми переулками, закрытыми лавками и тёмными окнами. Ночь была тёплой, безветренной, и луна висела над крышами, как огромный мутный глаз, наблюдающий за его шатким путём по спящим улицам.

В воздухе висели запахи — остывший пепел из труб, сырость от каменных стен, кислый дух мусорных куч и… кровь. В Оплоте Ветров всегда пахло кровью — турнир делал своё дело.

Алкоголь не помогал. Обычно помогал — размывал края, приглушал голоса, позволял улыбаться и жить дальше. А сегодня не работал. Сегодня развязывал узлы, которые Раннер затягивал годами, и из темноты памяти лезло то, что он туда запихнул и засыпал сверху смехом, победами, девицами и рёвом трибун.

Страшно за тебя.

Голос ядозуба звучал в голове снова и снова, как заевшая пластинка. Спокойный такой, ровный, без издёвки. Лучше было бы, если бы издевался — тогда можно было бы разозлиться, врезать, да забыть ублюдка. А он просто сказал и ушёл, оставив эти слова тлеть в груди, как угольки. И Раннер стоял на арене под рёв тысяч глоток и не понимал, почему у него так холодно внутри.

Он сделал ещё глоток и поморщился. Вино заканчивалось, горло садилось, а в голове всё равно было ясно. Проклятье.

Страшно за тебя.

Что этот щенок о нём знает? Что он вообще понимает в жизни, этот зверолов с тигрицей, который смотрит на мир так, будто всё ещё верит в какую-то справедливость? В какое-то партнёрство между человеком и зверем? В то, что можно пройти турнир, никого не убивая? В то, что звери — не инструменты, а… что? Друзья?

— Пф, идиот… — вырвалось у него.

Раннер остановился посреди улицы и запрокинул голову. Луна плыла в дымке, окружённая редкими звёздами, и казалось, что она наблюдает за ним с жалостью. Парень вспомнил байки о «Чёрной Луне» и громко рассмеялся.

Он всегда ненавидел жалость.

Блондин провёл пальцами по шраму под левой ключицей. Тонкая белая полоса, почти незаметная под тканью туники, но всё ещё болезненно