Егерь. Черная Луна - Николай Скиба

И научился улыбаться.

Широкая, обаятельная улыбка появилась сама собой — защитный механизм, маска, которая скрывала всё, что творилось внутри.

Отец бил — Раннер улыбался.

Мать смотрела холодными глазами и говорила, что он позорит семью своей мягкотелостью — Раннер улыбался.

Толпа на арене ревела, требуя крови — Раннер улыбался и давал им кровь, щедро, от души.

К шестнадцати годам улыбка приросла к лицу так крепко, что он сам не помнил, как выглядит без неё. В зеркале он видел только её белые зубы, приподнятые уголки губ, глаза, которые смеялись по привычке.

Потом, когда ему было семнадцать, в его жизни появилась Кира. Луч солнца в тёмной комнате.

Дочь торговца зверями с соседней улицы. Тёмные волосы, заплетённые в длинную косу, смешливые карие глаза и привычка говорить то, что думает, не заботясь о последствиях. В ней было что-то живое и непокорное. То, что заставляло обернуться и посмотреть ещё раз. Она была единственным человеком, который смотрел сквозь улыбку Раннера и видел то, что за ней пряталось.

— Ты несчастный, — сказала она ему однажды, когда они сидели на крыше её дома и смотрели на закат. Солнце садилось за городские крыши, окрашивая небо в оттенки красного и золотого. — Улыбаешься без устали, а глаза мёртвые. Мне страшно за тебя.

Раннер хотел рассмеяться, отшутиться, перевести разговор на что-то безопасное — всё, чему научился за годы. Но почему-то не смог. Слова застряли в горле.

— Да, — сказал он тихо. — Наверное, несчастный.

Кира взяла его за руку. Молча, без лишних слов и жалости, которую он так ненавидел. Её пальцы были тёплыми и мозолистыми от работы с животными. И Раннер впервые за много лет почувствовал что-то, кроме пустоты.

Они встречались тайком — отец не одобрил бы, Раннер это знал.

Урывками, по ночам, когда весь дом спал.

Забирались на крышу, или гуляли по пустым улицам, или сидели в её отцовом сарае среди клеток со зверями. Кира рассказывала ему о своих питомцах — она помогала отцу на ферме и знала каждого зверя по имени и повадкам. Говорила о них с такой любовью, что Раннеру становилось физически больно слушать — как от незаживающей раны.

— Ты мог бы быть другим, — сказала она однажды, глядя на него в лунном свете. — Ты ведь не такой на самом деле, правда?

Раннеру хотелось ей верить.

У Киры был питомец — молодой огненный лев, которого она вырастила из крошечного львёнка. Инферно. Она назвала его так, потому что грива горела ярче всех львов, которых она видела. И потому что он был упрямым, как настоящий пожар — если вцепится во что-то, не отпустит, пока не сгорит дотла.

Лев обожал её. Ходил за ней по пятам, спал у двери, рычал на любого, кто подходил слишком близко. Раннера он сначала не принял — скалился, прижимал уши, не давал приблизиться к хозяйке. Но Кира была терпеливой.

— Он просто ревнует, — смеялась она, когда лев в очередной раз вставал между ними стеной из золотой гривы и мускулов. — Дай ему время. Он поймёт, что ты не враг.

Через три месяца Раннер заметил первые чёрные вены на её запястьях.

Кира прятала их под длинными рукавами, под браслетами, под смехом и шутками. Но однажды рукав задрался, и он увидел — тонкая паутина тёмных линий, расползающаяся под кожей.

— Это ничего, — сказала она, когда поймала его взгляд. — Просто устала немного.

— Мне страшно за тебя, Кира.

— Всё нормально.

Раннер знал, что такое чёрная кровь. Медленная и неумолимая болезнь без лекарства. Тело отравляет само себя, и никакие лекари и зелья не могут остановить этот яд.

Проклятый Раскол…

Он не хотел верить. Убеждал себя, что ошибся, или свет был плохой, а может показалось? Но вены ползли выше — к локтям, к плечам и шее. Кира всё чаще уставала, всё реже смеялась, всё больше времени проводила в кровати, пока Инферно лежал у её ног и скулил, не понимая, что происходит с хозяйкой.

Раннер искал лекарей. Тратил всё, что выигрывал на арене, на шарлатанов и знахарей, которые обещали чудо и не давали ничего. Он готов был отдать что угодно, но никто не мог помочь.

Чёрная кровь не торгуется. Это уже гораздо позже появится зелье, которое замедляет, но всё же не лечит болезнь.

Последние недели Кира почти не вставала. Чёрные вены добрались до лица, обвили скулы и подползли к глазам. Она похудела так, что сквозь кожу проступали кости, и голос её стал очень-очень тихим.

Но она всё ещё улыбалась ему настоящей улыбкой — не той маской, которую носил он сам.

— Не грусти, — прошептала она в последний вечер. Раннер сидел у её кровати, держал её ледяную руку и смотрел, как гаснет свет в её глазах. — Ты же умеешь улыбаться. Вот и улыбайся.

— Кира…

— Инферно, — она повернула голову к лежащему у кровати льву. Зверь поднял морду, и в его глазах плескалось тусклое, больное пламя. — Позаботься о нём, пожалуйста. Я уже предупредила отца, чтобы не мешал тебе забрать моего мальчика.

Раннер хотел сказать что-то, но горло сжалось так, что не выходило ни звука.

Кира закрыла глаза и улыбнулась.

Он держал её руку, пока она не похолодела в его пальцах.

К утру Киры не стало.

Парень просто сидел и держал мёртвую руку единственного человека, который видел его настоящего. И Раннер улыбался.

Улыбался, потому что не умел иначе. Потому что маска приросла так крепко, что её нельзя было снять даже в такой момент.

Инферно не подпускал его три дня.

Лев лежал у порога дома Киры и ждал хозяйку, которая не придёт никогда. Не ел, не пил, только смотрел на дверь пустыми, потухшими глазами и время от времени издавал тихий, скулящий звук, от которого у Раннера разрывалось сердце на кусочки. Грива потеряла блеск и перестала искриться — огонь в звере угасал вместе с надеждой.

Раннер приходил каждый день, приносил мясо, воду, пытался заговорить. Инферно не реагировал, только иногда поднимал голову и смотрел на него с таким упрёком, что хотелось провалиться сквозь землю.

На четвёртый день Раннер пришёл снова, сел рядом со львом на пыльную землю и не стал ничего говорить. Просто очень долго сидел.

Солнце поднималось и опускалось, тени ползли по земле, а они молча сидели — человек и зверь, одинаково сломленные потерей.

Инферно не шевелился, только изредка тяжело вздыхал. Грива