Великий Кузнец - Анри Олл

«Всё в порядке, всё идёт по плану. Просто нужно было чуть более... наглядной демонстрации, кто здесь хозяин. Что же, не впервой».

…

28. Ночные посетители

…

Вечерело. Магический кристалл на вершине дворцовой пирамиды начал свой обычный путь к ночному сиянию: уже давно погасла его яркая белизна, затем золотистое свечение начало медленно утопать в оранжевых, потом он погас в глубоких багровых тонах. Стены нашей кузни в квартале Старых Стен, обычно серые от копоти, налились в предзакатном свете тёплым медным отблеском. Окна жилой части, пристроенной сбоку, светились уютным жёлтым светом: Аня зажгла масляные лампы.

Запах, что шёл из открытой форточки кухни, заставлял живот сводить от голода после целого дня, проведённого на ногах. Не просто похлёбка: пахло тушёным мясом с кореньями, свежим ржаным хлебом, только что вынутым из печи, и чем-то сладковатым, возможно, печёными яблоками с мёдом. Аня готовила как её мать, умершая несколько лет назад: щедро, с любовью, не жалея специй, которые её отец привозил иногда с рынка.

Ужин мы ели за большим дубовым столом в общей комнате: той самой, что служила и столовой, и гостиной. Аня молча разливала похлёбку по глиняным мискам, её лицо в свете лампы было сосредоточенным, уставшим, но довольным. Она знала, что долг закрыт, видела облегчение на лице отца и, хотя она ничего не говорила, в её движениях была та же тихая радость, что и у нас.

- Спасибо, дочка, - сказал Григорий, беря свою миску.

Его огромная рука, привыкшая сжимать рукоять молота, казалась неловкой с деревянной ложкой, но он ел аккуратно, с почтительностью человека, знающего цену еде.

- Пожалуйста, отец, - ответила она, садясь напротив меня.

Её глаза, карие и внимательные, мельком встретились с моими. Она чуть улыбнулась уголками губ. Я улыбнулся в ответ.

Мы ели почти в молчании, но это было хорошее, сытое молчание. За окном окончательно стемнело, багровый свет сменился тёмно-фиолетовым, а затем чёрным бархатом ночи, по которому уже плыли первые голубые звёзды. Где-то вдалеке, с улицы, доносились редкие голоса прохожих, лай собаки, потом и они стихли.

Когда миски опустели, Аня собрала посуду.

- Я приберусь, - сказала она, уже вставая. - Вы, наверное, хотите поговорить.

Григорий кивнул.

- Да, дочка. Спасибо.

Она ушла на кухню, и вскоре оттуда послышался звук льющейся воды да стук глиняной посуды. Григорий отодвинул свою табуретку, взглянул на меня.

- Пойдём в кузню.

Мы вышли через узкую дверь, что вела прямо из жилой части в цех. Кузня ночью была иным местом: горны (потухшие, холодные), пахло не жаром и углём, а остывшим металлом, кожей мехов, маслом для инструментов. «Звездный» свет, просачиваясь сквозь закопчённые окна под самой крышей, ложился на наковальню серебристой полосой: он выхватывал из тьмы ряды молотов на стене, клещи и формы. Было тихо: так тихо, что слышно порой собственное дыхание.

Григорий подошёл к своему главному горну, положил ладонь на холодный кирпич. Он стоял так несколько секунд, потом повернулся ко мне, и в полумраке его лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены пирамиды.

- Знаешь, Яр, - начал он, и голос его был тише обычного, без хрипотцы, почти задумчивый, - когда я был мальцом, твоих лет, нет, даже младше, мой дед часто брал меня сюда: в эту же самую кузню. Он был... не таким как я. Высокий, сухой, с руками длинными и жилистыми. Не кузнец, а скорее ювелир по металлу: часто делал украшения, инкрустации для дворянских доспехов, рукояти для церемониального оружия.

Он замолчал, глядя в темноту, будто видел там не стены, а что-то другое.

- Он баловал меня страшно. Всегда припасал кусочек сахара или сушёной вишни в кармане своего кожаного фартука. Разрешил в первый раз раздуть мех, когда мне было всего восемь: я был ужасно неловкий и сил не хватало, а он только смеялся, глухим таким смехом, и гладил меня по голове, весь в угольной пыли. Говорил: «Гриша, сила придёт, а терпение - это дар. Учись ждать, когда металл созреет, как ягода». - Григорий качнул головой. - Я тогда не понимал: хотел всё и сразу.

Он оторвался от горна, прошёлся по цеху, его тяжёлые сапоги глухо стучали по каменному полу.

- Потом дедушка умер, от болезни да старости. А затем кузню заложил и продал мой отец. После наемничество, а затем меня забрали в ополчение. А после всего... после всего я решил стать кузнецом и вернуть себе наследие моего предка. Но вскоре попал в долговую яму к Лествице…

Он остановился перед наковальней, положил на неё обе ладони, как бы ощущая под ними память тысяч ударов.

- Но сейчас... сейчас у нас есть настоящий шанс: золото от короля, заказы и имя. Я поднакоплю: ещё год, может два и выкуплю её, «Алую Подкову» обратно. Восстановлю: не для себя - для него. Чтобы его молот, молот предка снова гремел в этом квартале. И чтобы... - он обернулся, и его глаза в полумраке встретились с моими, - чтобы было кому передать это наследие и имя после меня.

Он не сказал прямо. Не сказал «ты, Яр - мой наследник». Но эти слова висели в тёплом, пахнущем металлом воздухе кузни. Они были в его взгляде: в этом новом, намеке на настоящее уважение, что постепенно появилось у него. В том, как он теперь начал советоваться со мной по поводу будущий работ, в особенности, если дело казалось дерева.

Я стоял, и комок подступил к горлу: гордость, страх, ответственность, что давила на плечи, хоть официально мне всего двенадцать. Я видел его мечту: не просто выжить и жить в достатке, а вернуть и, если повезет, преумножить наследие. И видел своё место в ней, но также видел и свою немощь: свой дар, который был лишь тенью настоящей магии. Свою неспособность дать кузне то, что ей было нужно больше всего: силу зачарования, которая могла бы попытаться поднять её выше всех остальных.

- Я... постараюсь быть достойным и помочь вам, мастер, - выговорил я, и голос мой прозвучал хрипло.

Григорий улыбнулся: широко, по-настоящему.

- Ты уже делаешь достаточно, парень. Уже достаточно, не бери на себя слишком много. Это все лишь мечты старика вроде меня, у тебя же должны быть свои мысли,