Великий Кузнец - Анри Олл
А тем временем, в тихой комнате на втором этаже и за столом в углу общей залы, происходило чудо более важное: Аня постепенно возвращалась к жизни. Не сразу: первые дни она почти не выходила из комнаты, и я приносил ей еду. Но однажды утром я застал её сидящей за нашим общим столиком, на котором были разложены какие-то свитки и гроссбухи Василия. Она сидела, подперев щёку рукой, и внимательно, с легкой морщинкой между бровей, вглядывалась в столбцы цифр.
Василий, проходя мимо, заметил это. Он остановился, посмотрел на неё, на аккуратный почерк в графах (это была его же собственная запись), и что-то сообразил.
- Девушка, - сказал он негромко. - А грамоту знаешь? Цифры различаешь?
Аня вздрогнула и кивнула, не поднимая глаз.
- Отец... нанимал учителя, - тихо произнесла она первые связные слова за много дней.
Так началось её погружение в новое ремесло. Григорий, будучи сам неграмотным, настоял, чтобы дочь освоила письмо, счёт и основы арифметики. «В кузнечном деле без счёта никуда, - говорил он, как позже призналась Аня. - А ещё, если что случится, чтобы не обманули». Горькая насмешливость судьбы: его предусмотрительность стала теперь её спасательным кругом.
Василий, человек практичный, сразу оценил потенциал. Он стал давать ей простые задания: сверить списки товаров, переписать начисто черновик договора, подсчитать расходы на фураж для лошадей на обратный путь. Сначала робко, потом всё увереннее, Аня погружалась в этот мир цифр и строк. Это была работа, не требующая физических сил, но требующая сосредоточенности. И эта сосредоточенность стала для неё щитом от воспоминаний. Она не просто смотрела в окно, она думала, вычисляла, искала ошибки. На её лице, всё ещё бледном, но уже не таком пустом, иногда появлялось выражение лёгкого недоумения или удовлетворения, когда она находила несоответствие и решение. По вечерам она могла уже сама спуститься в зал, поужинать со всеми, и даже изредка, очень тихо, ответить на какой-нибудь вопрос о погоде или о делах.
Я наблюдал за этим, и камень на душе понемногу сдвигался. Она оживала: не той резвой, улыбающейся девочкой из-за прилавка «Алой Подковы», а более тихой, повзрослевшей, но вновь живой. Работа шла ей на пользу куда больше, чем мне.
И вот, в конце второй недели, когда караван был почти готов к отправке, а воздух уже пахло дорогой и пылью будущего пути, в «Золотой Якорь» вошли они.
Первым появился Игнат Рыжебородый. Его коренастая, широкая фигура в потёртой кольчуге, с топором за спиной, заполнила дверной проём. Он окинул зал насмешливым, дружелюбным взглядом своих светло-голубых глаз и тут же заметил меня, таскающего пустые бочки в сторону погреба.
- Ну-ну, поглядите-ка, кто у нас тут вырос за месяц! - провозгласил он своим высоким голосом. - Из подмастерья в грузчики подался? Здорово, Яр!
За ним, словно тени, вошли остальные: Лев Зоркий, по-прежнему такой же худой и собранный, с луком за плечом, Катерина Быстрая в своей неизменной потёртой кожаной куртке, и, наконец, сам Борис Каменев. Лидер команды вошёл последним, его жилистая фигура с прямой спиной и лицом в мелких шрамах внушала спокойную уверенность, а оценивающий карий взгляд нашёл меня, затем скользнул по залу, отмечая обстановку.
Мы встретились взглядами. В их глазах уже читалось знание: слухи, конечно, дошли и до них. Но в их профессии смерть и пожары - часть пейзажа. Они отдали дань уважения молчаливым кивком, без лишних слов соболезнований, которые только ранят.
- Яр, - глухо позвал Борис, подходя ближе. - Слышали, что случилось. Скверное дело.
- Да, - просто ответил я, откладывая бочку.
- Мы снова, как обычно, - продолжил Борис, опуская голос. - Будем сопровождать караван Василия в ваши края через Глыбоград. Маршрут тот же, опасности те же. Будет возможность - поговорить в пути.
В его словах «поговорить в пути» звучало нечто большее, чем просто вежливая фраза. Это был намёк на невысказанное, на понимание, что история не так проста, как кажется. Игнат хлопнул меня по плечу (отчего я чуть не качнулся), Лев кивнул, а Катя, встретившись со мной взглядом, коротко улыбнулась: улыбкой, в которой была и поддержка, и готовность к действию.
Их присутствие, их привычная деловая готовность к дороге, стали последним штрихом в картине нашего отъезда. Они были живым мостом между кошмаром, который оставался в Аргонисе, и неизвестностью пути домой. С ними, железными и бронзовыми профессионалами своего дела, стало чуть спокойнее. Путь в Зорень через знакомый уже Глыбоград теперь казался не бегством, а целенаправленным движением вперёд. Пусть и с грузом пепла в сердце и новыми тяжёлыми воспоминаниями в голове.
…
34. Осень
…
Сентябрь в Аргонисе был не тем хмурым и дождливым месяцем, каким я помнил его из прошлой жизни. Здесь, в этом благословенном осколке, он был первым месяцем последних урожаев.
Воздух, ещё хранивший остаточное тепло ушедшего августа, что шел за июлем, а тот за Солом (тем самым тринадцатым месяцем истинного пика лета, когда центральный кристалл пылал почти белым огнём с утра до вечера) теперь был пронизан новой прозрачной свежестью. Он пах не маревом раскалённых камней и пылью, а спелыми яблоками, дымком первых по утрам костров из сухой лозы и едва уловимой металлической ноткой приближающихся прохладных ночей. Листья на некоторых немногочисленных деревьях в пределах городских стен начинали не желтеть, а будто медленно выгорать, приобретая медные и бронзовые оттенки. Это была не увядающая осень, а благородное, неторопливое шествие к периоду дождей и мягких туманов, после которого, уже к концу декабря, пойдет первый снег и легкие морозы.
Я смотрел на это прощальным взглядом, стоя во дворе «Золотого Якоря». Аргонис был чудом агрономии и магии. Зима тут, по сути, длилась лишь январь - месяц, когда иногда выпадал пушистый, быстро тающий снег, а по утрам на лужах появлялся хрупкий, игольчатый лёд, исчезающий к полудню. Май, июнь, сол, июль, август - были чередой тёплых, «солнечных» месяцев. Остальное время: февраль, март, апрель, а затем и сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь - представляло собой длинную, плавную волну весны и осени, когда земля давала два, а то и три урожая. Потому и называли этот осколок королевской житницей.
На каждом осколке тринадцать месяцев по двадцать
