Патриот. Смута. Том 11 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Прибывали и уходили гонцы. Печатники работали не покладая рук, готовили письма и рассылали воззвания, собирая делегатов на Земский Собор. Уходили вестовые и в Сибирь, и в Астрахань, и в Казань. Всюду шла весть о том, что воевода Руси, господарь Игорь Васильевич, и бояре московские созывают людей, чтобы всем миром выбрать царя. Человека, достойного быть венчанным на царствование, и чтобы правил ими всеми.

Войско наше крепло и прибывало.

Изучил содержание арсеналов московских. Все они были вскрыты и по опыту того, как в Воронеже это сделал в самом начале похода, под опись и в долг будущей службы выдавалось снаряжение самым надежным, проверенным и зарекомендовавшим себя людям. Преимущественно комплектовал я полки нового строя, как мог. Пик не хватало, мушкетов крупного калибра тоже оказалось мало, считанные десятки. Зато аркебуз нашлось вдосталь. Полки огненного боя собирались из бывших казаков. Даже посошная рать преобразилась. Те из нее, кто были наиболее боевитыми, за это время прошли фильтрацию, отсеялись. Сформировали полки легкой пехоты. Бесполезные в поле, это да. Но делалось это для иной задачи. По крайней мере, эти люди, вооруженные копьями старого образца и топорами, могли прикрыть основную массу моего «стройбата» и отбиться от малых банд.

К тому же повышение дисциплины.

Голландцы и французы показывали основные приемы копейного боя. Да, это была капля в море. За несколько дней уму-разуму не обучишь, но кое-какие азы в головах бывших крестьян оставались, и надеялся я, что не разбегутся они, увидев десяток плохо вооруженных головорезов, а наоборот применят навыки и защитят себя и сотоварищей. Большего от них не требовалось.

В ход, конечно же, пошло нижегородское добро.

Им за него пришлось заплатить пушниной из кремлевских погребов. Серебро я оставил для наемников. Казна трещала по швам, но изъятые у Мстиславского ресурсы, худо-бедно покрыли потребности. Платить наемникам было чем. Сил на рывок к Смоленску и где-то до зимы были.

А дальше…

Дальше — либо пан, либо пропал.

Но, видел я, что действия мои вызывают и у войска, и у москвичей положительный отклик. Когда были вскрыты арсеналы, и имущество стало раздаваться под честное слово. По описи конечно, за обязательство служить и в счет будущих лет, за которые должны были платить служилым людям, многие поначалу не поверили.

Как так? Просто вот мне, дворянину и аркебуза? Это же какие деньжищи!

А потом все чаще и чаще стал я слышать за спиной, что… Царь, Игорь Васильевич, не щадя себя и казны, и имущества, и вообще всего, что есть, готовится с ляхами биться. Все свое раздает войску христолюбивому, только бы победа была. Что молится он ночами в Москве о победе, что все что только есть, тем кто сражаться готов, передает. Про молитву было явным преувеличением, но вечерами я в кремле был и с Гермогеном часто говорил. Видимо, поэтому служилый народ воспринял так.

И слухи эти каким-то образом быстрее, чем письма писанные, расходится стали.

Удивительно, но москвичи к пятому дню моего пребывания в Филях собрали еще прилично имущества и предоставили в кремль.

«На святое дело» — как заявил тот, кто мне их передал с поклоном.

Примчались гонцы от бояр, чьи поместья окрест Москвы размещались. Просили обождать еще дней пять, семь. Люди собирались ответить, обещали кто чем может. Но я был непреклонен. Идти надо сейчас. Ждать нельзя. Если лях к Можайску подойдет, это тяжким ударом обернется. Там сил слишком мало. Могут не устоять люди. А если уже дальше, к Москве пойдут, то слишком много земли нашей, Русской, подвергнется поруганию. Людей побьют, в полон уведут, посевы пожгут. А хлеб, что окрест столицы растет, нам нужен. Ой, как нужен.

И люди стекались. Полки мои подрастали.

Толку от этого было, конечно, немного. Не обучены они были и не слажены. Но, моральный дух их высок. Пришедшие четко говорили, что воевать не за Шуйских пришли, не за Романовых и кого-то еще. А за землю Русскую. Действия мои, как я и надеялся, повлекли настоящее пробуждение национального сознания.

Старики и юнцы вступали в воинство. Некоторые выглядели прошедшими чуть ли не сами Молоди, седовласым, но с огнем в глазах. И когда смотрели на меня, кланялись, видел, что словно вместо меня видят они, как Иван Великий в Полоцкий поход собирается. Всей ратью Русской.

Время иное и ситуация не похожая. Но сила копилась русская для решающего удара. Чувствовал я это и понимал, что груз ответственности на плечи великий ложится.

Вечером пятого дня построились полки мои.

Настало время присягу давать, говорить с людьми. Тысяч двадцать пять нас было. Может даже больше, если прямо всех считать. И тех, кто недавно влился в войско и перешедших из посошной рати, и проходящих краткое обучение, и тех, кто раньше из нее к Серафиму под знамя, а точнее под крест его пришел.

Я, изрядно утомленный от всей этой беготни за пять дней, замер на небольшом возвышении перед ними. Воинство стояло полукольцом, чтобы хоть как-то иметь шанс выслушать меня всеми. Никаких громкоговорителей, никаких колонок же нет. Орать придется, глотку драть. Но, дело важное. Все люди, что здесь стоят. Все, до каждого последнего новобранца, должны понимать ради чего они сражаются.

— Ну, с богом. — Проговорил Филарет Романов, что подле меня был.

Его люди готовились пройти мимо построенного войска после моей речи с кропилами и благословить всю христолюбивую рать на славное дело.

Я взглянул не него, вздохнул. Собрался.

Привстал на стременах, перекрестился, чтобы все видели.

— Пантелей. — Тихо проговорил. — Знамя.

Мой богатырь развернул уже привычным движением стяг Ивана Великого, и полки, собравшиеся в полукруге чуть ниже от меня, замолчали. Люди, что минуту назад переговаривались, улыбались, судачили о будущем, обсуждали прошлое, вмиг стали серьезными. На лицах их появилось выражение, столь характерное тем, кто готов пожертвовать всем, что имеет. Отдать здоровье, кровь, жизнь «за други своя», за будущее детей своих, за землю и, что самое важное — за Родину.

Смотрел я на них и казалось, что вот сейчас, вот здесь, на этом безымянном холме близ Филей закладывается русское национальное сознание. Тот Патриотизм, который позволил нам пройти через века и стать единой, могучей и непобедимой, почти непобедимой нацией. Даже нет, больше чем нацией, ведь в рядах воинства моего, как и всегда на Руси происходило, бок о бок стояли не только русские. Казаки, татары, а еще, уверен, многие малые народы не такой великой и могучей как в двадцатом веке, но уже претендующей на это звание, страны.

Все они, все эти люди смотрели на меня. И каждый из них понимал, что от действий его, от жертвы, от поступков зависит очень и очень многое. Сможем ли мы выжить как единое целое, или канем в лету, распавшись на малые княжества, разорвавшись боярскими вотчинами, преклонив колени перед иноземцами.

Каждый из этих воинов ощущал нечто большее сейчас, чем просто долг службы. Он знал: то дело, ради которого он стоит здесь, невероятно важно.

Уходило средневековое сознание. Истиралось.

Все они видели, как я не желал быть их царем. Еще не понимали почему, но ощущали, что и они, и я служим единой цели. И именно я, простой человек, прошедший путь от гонца до воеводы Руси, своим примером показывал им ради чего воевать. Не за себя, не за блага какие-то, а ради большего.

И этот пример говорил им, что есть нечто большее, чем просто жизнь, чем служение какому-то человеку.

А есть служение Родине, олицетворяющей все. И друзей, и детей, и родных, и землю, и веру. Саму жизнь!

— Воины! — Заорал я что есть мочи. — Говорить хочу! Собрал я вас! Собрал ляха бить! Клятву дать хочу! И с вас слово взять!

Перевел дух, видел, что слушали они и внимали каждому слову, каждому звуку.

— Собратья! Я веду вас не ради власти! Не ради наживы! Не ради себя! Веду вас ради будущего! Клянусь в том, что не щадя! Не щадя себя, поведу вас в бой! Если бог даст! И вернемся мы с победой! То быть Земскому Собору!