Император Пограничья 24 - Евгений И. Астахов
Я нашёл Мари-Луиз в её кабинете. Хранительница стояла у окна, прижав пальцы к виску, и на бледном лице её читалось то же, что я чувствовал сам.
— Сто, мать его, двенадцать, — произнёс я с порога, и голос мой звучал ровно, хотя внутри всё скручивалось в узел. — Сто двенадцать ваших граждан, которые стали Трухляками, потому что кто-то на уровне начальника полицейского участка или коменданта округа не счёл нужным вовремя пошевелиться.
Мари-Луиз обернулась. Тёмные глаза Хранительницы блеснули, и я увидел, как побелели костяшки её пальцев, стиснутых в кулак.
— Я знаю, — ответила она тихо.
— Мирное время позволяло закрывать на многое глаза, — продолжил я, сделав два шага к столу. — Прежде у вас была роскошь терпеть бездарей и самодуров на важных местах. Я даже примерно понимаю, почему вы не могли от них избавиться: выгнать их всех пинком под зад требовало потратить слишком много политического капитала. Они имели связи в верхах или делали значительные финансовые взносы в бюджет города. Война всё расставила по своим местам. На важных постах не должно быть идиотов, потому что их криворукость слишком дорого обходится всем нам. Вы лучше меня знаете, кто из них чего стоит. Всех недоумков надо немедленно снять с должности и поставить на их место тех, от кого хотя бы не будет вреда.
Хранительница молчала несколько секунд. Челюсть её была стиснута так, что на скулах проступили желваки. Никому не по душе, когда чужак учит тебя жизни, не зная всех нюансов местной иерархии. Потом она коротко кивнула и потянулась к магофону.
— Перкинс, — голос Мари-Луиз был сух и ломок, как стебель на морозе, — приказ: полная эвакуация небоеспособного населения из всех пригородных районов. Принудительная. Грузовики, автобусы, пешие колонны. Все порталы переводятся в круглосуточный режим.
Она повесила трубку и посмотрела на меня. Взгляд её был тяжёлым.
Мари-Луиз молча достала из ящика стола блокнот и начала писать имена. Я не стал заглядывать через плечо: Хранительница лучше меня знала, кого рубить стоит первым.
Абсолют пока не двигался. Хлад сидел в своём кратере, накапливая силу, и его армия росла с каждым часом. Группы Бездушных зондировали оборону: десятки Трухляков и пятёрки Стриг прощупывали периметр, искали слабые секторы, проверяли реакцию гарнизона. Лавалле отвечал со стен огнём, и пулемёты Детройта молотили без перерыва, срезая тварей на подступах. Порталы работали день и ночь, выпуская эвакуированных и принимая грузы: ящики с боеприпасами, контейнеры с Эссенцией, провизией и медикаментами.
К полудню третьего дня через портал прибыли первые подкрепления.
Дитрих шагнул из мерцающей арки первым, как и подобало маршалу Ордена Чистого Пламени. За ним вышли десять рыцарей в полном вооружении, и четверо из них несли на плечах массивный ящик, запакованный наглухо, обшитый листовым железом и перетянутый ремнями с руническими печатями. Я знал, что именно лежит в ящике. Коршунов не подвёл. Дитрих коротко кивнул мне, и я кивнул в ответ. Слов между нами не требовалось.
Следом за рыцарями портал выплюнул рослую фигуру в зелёном плаще с волчьим мехом на плечах. Бьёрн Хольгерссон, сильнейший фитомант Шведского Лесного Домена, Магистр второй ступени, оказался именно таким, каким я его представлял по описанию Сигурда. Мужчина за сорок, огромного роста, с рыжеватой бородой до груди и молчаливой основательностью дуба. Он пожал мне руку, едва не раздавив пальцы, и произнёс ровно четыре слова:
— Хольгерссон, Шведский Домен, — представился он, пожав мне руку с усилием, от которого хрустнули пальцы. — Где мой участок?
За ним вышла сотня Лесных Стражей, солдат-следопытов, привычных к боям в любых условиях, от арктических пустошей до горных перевалов. Среди них я заметил немало магов: несколько Мастеров, с десяток Подмастерьев и Учеников, остальные обычные бойцы, экипированные с добротной скупостью, которая отличала скандинавских воинов от всех прочих. Ни единого лишнего предмета, ни единого нацепленного на показ, каждая деталь снаряжения проверена и пригнана к телу.
Третьим пополнением стал контингент из Сан-Франциско. Три полевые медицинские группы, около полусотни целителей и алхимиков в белых плащах с эмблемой золотого кадуцея, и с ними один Архимагистр: мадам Юкико Ишикава. Невысокая японка лет пятидесяти с гладко зачёсанными чёрными волосами, собранными в узел на затылке, она двигалась с экономной точностью. В ней я сразу узнал человека, привыкшего работать в условиях, где каждая секунда на счету. Ишикава символически поклонилась мне, окинула взглядом зал, оценила выходы и расположение колонн и, не теряя времени, отдала своим людям приказ готовить к развёртыванию полевой госпиталь на выделенном им учатске.
В большом зале резиденции Хранительницы, превращённом в оперативный штаб, было не протолкнуться. Офицеры гарнизона, прибывшие командиры, целители, логисты, связисты: десятки людей перемещались между столами, склонялись над картами, переговаривались вполголоса. Я поочерёдно переговорил с каждым из прибывших, распределяя секторы обороны, уточняя численность и оснащение, согласовывая порядок смен и ротации. Обычная штабная работа, которую я делал тысячу раз в первой жизни и которая не стала проще от количества повторений.
Посреди этого управляемого хаоса произошло нечто, заставившее меня насторожиться.
Бьёрн Хольгерссон подошёл к Сигурду, молча снял со спины длинный свёрток, обмотанный кожей, и протянул моему другу с тёплой улыбке на бородам лице. Сигурд развернул кожу, и в его руках оказалась секира. Древнее оружие, старое настолько, что металл рукояти хранил патину веков, а на широком полукруглом лезвии змеились руны, давно вышедшие из употребления. Секира Хакона Одноглазого, прародителя рода Эрикссонов. Моего двоюродного дяди… Реликвия, которую конунг не доверил бы постороннему.
Сигурд принял оружие молча, сжав рукоять так, что побелели костяшки пальцев. Смысл отцовского послания был прозрачен: Эрик посылал не просто оружие, а мандат. «Ты бьёшься за весь род. Не посрами нашу честь».
Краем глаза я уловил движение в стороне. Стефан Пожарский стоял у дальней стены, привалившись плечом к колонне, и смотрел на секиру. Смотрел слишком пристально. Выражение его лица в этот момент было таким, какого я у него прежде не видел: не настороженность и не привычная угрюмая замкнутость, а нечто иное, похожее на боль, которую человек давно привык прятать и которая вдруг прорвалась наружу. Длилось это секунду, может быть, две, а потом Пожарский опустил взгляд и отвернулся.
Сигурд заметил чужой взгляд и коротко кивнул в знак приветствия, не придав значения. За Стефаном и не такое водилось: нелюдимый, странный, с манерами человека, отвыкшего от человеческой компании. Я отметил эпизод мысленно и двинулся дальше.
Федот нашёл
