Император Пограничья 24 - Евгений И. Астахов

— Я хочу в бой.

Фраза была простой и не требовала расшифровки. Бездушные давили на периметр всё сильнее, разведывательные группы Стриг и Жнецов проверяли оборону, и каждый человек, способный держать оружие, был на счету.

— Если Бьёрн Хольгерссон тебя возьмёт, — ответил я, — будешь биться на его участке.

Стефан кивнул и ушёл, не прибавив ни слова. Я проводил его взглядом и подумал, что для человека, якобы толком не владеющего магией, Пожарский до странного рвался в драку.

К вечеру я узнал, что Бьёрн его взял.

Первое серьёзное столкновение произошло на северном участке периметра. Бездушные пытались подкопаться под стену, и земля начала проседать в двадцати метрах от фундамента. Лавалле доложил, и я отправил Лесных Стражей с Бьёрном вычистить туннель. Часть защитников вышла за стены, перехватывая тварей у входа в тоннель, и Стефан Пожарский оказался среди них.

Вернувшийся Бьёрн нашёл меня в штабе и остановился напротив, скрестив руки на широкой груди. Рыжеватая борода шведа была забрызгана чем-то тёмным, плащ порван на плече.

— Этот Стефан, — неторопливо произнёс Хольгерссон, — дерётся как человек, который воевал с младых ногтей. Зверь, а не боец. Ещё такие найдутся?

Улыбка, мелькнувшая в бороде Бьёрна, была усталой и одобрительной.

— К сожалению, в единственном экземпляре, — ответил я.

Собесденик хмыкнул, принял к сведению и ушёл.

Я остался стоять над разложенной на столе картой и думать о Пожарском. Человек, который предположительно перебивался подработками и мелким криминалом в Делавере, а затем провёл двадцать лет на лабораторном столе, не мог драться «как воевавший с младых ногтей». Человек, не владеющий магией и не прошедший военного обучения, не мог рвать Бздыхов голыми руками. Головоломка не складывалась, и мне это ни капли не нравилось.

* * *

Прошлой ночью он снова долго не смог заснуть.

Стефан Пожарский сидел в общем зале резиденции, пока вокруг него ели, отдыхали и негромко переговаривались десятки людей: офицеры, связисты, целители, свободные от смены бойцы, устроившиеся на скамьях и прямо на полу. Кофе в кружке, зажатой между ладонями, давно остыл, и Стефан даже не заметил этого.

Не из-за Бездушных он не смог уснуть, к ним со временем привыкаешь, и не из-за тумана, который полз по улицам и вонял гнилью. Он привык к затхлому запаху и давящей тяжести в воздухе давно, ещё в те годы, когда смерть была не угрозой, а средой его обитания. Подземелье, темнота, камень над головой, камень под ногами, камень вместо неба. Сон был один и тот же, повторявшийся снова и снова: тоннель, который сужается, потолок, который опускается, и голос, называющий его настоящее имя. Голос, принадлежащий тому, кто сожрал в нём почти всё человеческое.

Стефан не кричал, потому что разучился кричать в первые несколько лет. Он привык просыпаться с мокрой спиной и сведёнными до боли челюстями.

Сейчас он смотрел на князя Платонова, который стоял у дальнего стола, склонившись над картой, и что-то обсуждал с гарнизонным офицером. Совпадений накопилось слишком много. Меч, который висел на поясе Платонова, Стефан узнал в первый день: клинок, рукоять, характерный изгиб гарды. Фимбулвинтр не спутаешь ни с чем. Этот меч ковали для конкретного человека, и ни в чьих других руках он не имел права оказаться. Школа магии точно та же — металломантия.

Тело другое, голос другой, физиономия чужая. И самое главное: ни тени узнавания на лице Платонова, ни малейшего намёка. Если бы это был он, разве не должен был почувствовать? Разве не должен был сделать первый шаг?

Или это очередная ловушка?..

Такие уже были, там, внизу, в темноте. Ему показывали знакомые лица, говорящие знакомыми голосами. Заставляли верить, что кто-то пришёл за ним, что его нашли, что всё кончилось. А потом лица плавились, точно воск, голоса ломались, и оставался только тихий довольный смех существа, которое питалось его надеждой. Стефан перестал верить на третий год. Или на пятый. Точно он не помнил.

Допустим, это не ловушка и Платонов действительно тот, кем просто не может быть.

Тогда что?

Стефан открыл глаза и посмотрел на свои руки. Ладони были чужие: моложе, чем должны быть, крепче, чем имели право. Нестареющее тело. Подарок, которого он не просил, чья цена оказалась слишком высока.

Если это действительно он, придётся сказать. Всё. С самого начала. Что произошло, почему, и по чьей вине.

Эта мысль жила в нём столько, сколько он себя помнил. Вина за содеянное не слабела с годами; она вросла в кости и со временем перестала ощущаться отдельно от него самого, как старый шрам, который больше не болит, а только напоминает о себе, когда проведёшь по нему пальцем.

Столько лет ему было некому сказать правду и не перед кем за неё ответить. В каком-то смысле это даже облегчало жизнь: вину, которую нельзя загладить, можно тащить бесконечно. Тяжело, зато привычно, и со временем забываешь, каково жить без этой тяжести.

Сейчас же, возможно, появился шанс от неё избавиться, и это пугало до дрожи. Если Платонов тот, кем не может быть, придётся сказать всё. Здесь и сейчас, живому человеку в лицо, а не мёртвому воздуху подземелья, и услышать приговор, от которого он столько лет прятался

Стефан отвёл взгляд и уткнулся в кружку с остывшим кофе.

Может быть, завтра он поймёт.

Он говорил себе это каждую ночь.

* * *

На следующее утро я стоял у портальной станции, встречая очередную партию подкреплений.

Между совещаниями, докладами и проработкой схем обороны я урывал каждый свободный час на работу, которую не мог поручить никому другому. В хранилище одной из фабрик, имеющей тонны сырого металла, я штамповал Рудных гомункулов. Заклинание Архимагистра, позволяющее лепить из металла псевдоживых существ с примитивным разумом и телепатической привязкой к создателю. Каждый гомункул обходился мне примерно в двадцать минут сосредоточенной работы и ощутимый кусок резерва, зато существовал неограниченно долго и не требовал ни еды, ни сна, ни отдыха.

К исходу третьих суток у меня набралось два десятка металлических волков для патрулирования периметра, шесть тяжёлых стальных химер для боя и четыре титановых голема ростом в два с половиной метра, годных как для строительства укреплений, так и для того, чтобы проломить корпус Жнеца, если понадобится. Расчёт был простым. У Детройта хватало пушек и патронов, а вот боеспособных людей, особенно опытных и бесстрашных, не хватало. К тому же каждый погибший защитник через четверть часа вставал по ту