Вперед в прошлое 15 - Денис Ратманов

В общем, домой я попал в девять вечера. Боря, как обычно, рисовал, Наташка готовилась, у нее завтра последний экзамен. Пока она все сдала на «пять», даже математику. Я, конечно, рассчитывал, что предложение компенсировать ее затраты на съем жилья возымеет действие, но результат превзошел ожидания.

Наташка вполне могла бы выйти на золотую медаль, если бы не запустила учебу, она способная. Если так разобраться, то очень многие могли бы получить медаль, если бы не ленились.

Дома меня никто не встречал, все были заняты. Зато только я разулся, зазвонил телефон. Камера тут, что ли, и они видят, когда я вхожу?

С криком: «Да задрали», — в прихожую влетел Боря, увидел меня, уже снявшего трубку, и сказал:

— Мама весь день тебя хочет.

Он не ошибся, это была она.

— Паша, — обреченным голосом проговорила мама, — есть серьезный разговор.

— Что стряслось? — насторожился я и подумал, Квазипуп что-то учудил. — Что-то с Василием Алексеевичем?

— Он завтра уезжает к отцу в Полтаву, до понедельника. Боится не успеть с ним повидаться, а я… А мне надо подать заявление на раздел имущества, пока его нет, чтобы не нервировать.

— Ну так подай, это правильное решение.

Повисло молчание. Спустя минуту мама пролепетала:

— Правильнее прежде поговорить с Ромой, предложить условия.

— Совершенно верно, — поддержал ее я. — А в чем проблема и при чем тут я?

— Я боюсь Рому. Только представлю его — и руки начинают дрожать.

— Он ничего тебе больше не сделает плохого, — попытался утешить ее я. — Прошел почти год, он успокоился и больше не бесится, больше чем уверен, что и его тяготит ситуация. Думаю, что он пойдет тебе навстречу.

— Паша… я понимаю, что это глупо… Такой никчемой себя чувствую! Пожалуйста, пойдем вместе со мной. Послезавтра с двенадцати до часу хочу с ним переговорить. Ты можешь не участвовать, просто мне спокойнее, если ты будешь рядом.

— Ладно, схожу с тобой. А что ты хочешь ему предложить?

— Я отказываюсь от алиментов, он — от доли в квартире. Участок делим пополам. То есть я плачу ему двести долларов, он оказывается от своей части.

— Это справедливо. Гайде подсказала?

— Она настаивает, чтобы все делить пополам, он все равно в квартире жить не сможет, а алименты на троих детей — большой груз. Гайде предлагает его измором взять, а я так не хочу. Он же на улице остался, нельзя забирать у него все.

— Послезавтра в поликлинике в двенадцать? — спросил я и сразу добавил: — Я приду пораньше, вместе подумаем, как действовать и что говорить.

* * *

Только направляясь в поликлинику, я вдруг понял, что сегодня за день: двадцать второе июня, второй день Великой Отечественной войны. Надеюсь, у мамы ничего вероломного не случится, и они с отцом договорятся.

По идее, должно быть наоборот: дети чудят, родители их учат и страхуют в трудных ситуациях. Но если я не поддержу маму, она побоится, и все у них затянется на неопределенный срок, и так затянулось.

Когда я пришел, мама не скучала, что-то объясняла за стойкой пожилому мужчине и выглядела цветущей и бодрой. Отправив мужчину к кабинету Гайде, она округлила глаза и протянула мне исписанный листок.

— Прочитай, это текст.

— Какой… — И тут до меня дошло, что она законспектировала предстоящий разговор, а потом выучила, чтобы не растеряться.

— Ты это… заучила⁈ — удивился я.

— В общих чертах. Рома только посмотрит на меня, и я цепенею.

Я пробежался по тексту: то же самое, о чем мы говорили позавчера, только развернуто.

— Что скажешь? — поинтересовалась мама.

— Вначале сказать вот это, что время прошло, жизнь продолжается, бла-бла, а потом спросить, как он видит ситуацию и чего бы хотел. Выслушать его и лишь затем озвучить свои желания, без двухсот долларов за участок, их использовать, если он начнет торговаться. Поняла?

— Да, — кивнула она и повторила, что отступные за участок использовать для торга.

Предупредив Гайде, что уходим, мы направились к отделению, где работает отец, мама еще вчера договорилась с ним о встрече и вот бледнеет, потеет, трясется.

— Ничего неприличного и незаконного ты не требуешь. Другая на твоем месте попыталась бы его разуть и раздеть, а ты откупные предлагаешь, все вполне справедливо.

— А если он не согласится? Если захочет портить мне жизнь?

— Подавай на алименты, — развел руками я. — Тогда ему ничего на жизнь не останется, тем более, ты сейчас официально безработная.

Вроде мама немного успокоилась. Мы остановились в тридцати метрах от ментовки, я взял маму за руку, заглянул в глаза.

— Все должно быть хорошо. Поняла?

— Все будет хорошо, — неуверенно улыбнулась мама и пошла по аллее к отделению.

Я решил понаблюдать за ней со стороны. Вряд ли отец займется рукоприкладством, но мало ли. Я прислушался, не свистят ли раки на горе: не свистели. Всегда существовала вероятность, что даже отец стал человеком.

Мама остановилась возле деревянной зеленой скамейки, обхватила себя руками. Я спрятался за кустами сирени, меня за ними не видно, зато я в прорехах между листьями все отлично вижу. Из ментовки вышел отец, направился к маме широким шагом. Мама сперва вскинула голову, потом ссутулилась, напряглась. Отец остановился напротив нее, кивнул на скамейку и уселся, похлопал рядом. Мама села.

Я чуть сместился, чтобы лучше их видеть. Сперва говорила мама — поначалу с опаской, но все более распаляясь. Закончив, посмотрела в лицо отцу. С такого расстояния, да из-за кустов не видно деталей, но готов был поспорить, что он улыбнулся. Не улыбнулся даже — растянул рот, как удав, готовый заглотнуть добычу. А потом заговорил — без интонации и жестов, не шевелясь. Он говорил и говорил, причем что-то неприятное — мама вскочила, но он схватил ее за руку и вернул на место — рывком, будто ослушавшуюся рабыню. Положил руку на спинку скамейки, приблизил свое лицо к ее лицу…

Чисто ментовской прием устрашения. Он ее прессовал! Ах ты ж… Надо было тихонько подать на раздел, и все дела.

Покинув убежище, я рванул к ним, крикнув:

— Мама, все в порядке?

Когда подбежал к скамейке, отец уже