Том 1. Вчера был понедельник - Теодор Гамильтон Старджон

— А каков тогда ваш источник? Для кого вы делаете эту работу?

— Это уже за пределами моих возможностей. Может, я тоже являюсь украденным инструментом, а может, я и есть тот источник. Вы хотите познать непознаваемое. А это не похоже на вас.

— Touché[2]. Вы дадите мне время обдумать желания?

— Желания ваши, можете использовать их как вам угодно и когда угодно. Я всегда буду готов.

И я покинул его. Он долго сидел, глядя на пустое кресло по другую сторону своего громадного стола. Затем рассмеялся и отправился спать.

Макилхейн Тобин был чрезвычайно дисциплинированным человеком. Он не позволил моему визиту помешать его повседневной жизни. Он трудился в своей корпорации, проводил конференции и совещания, играл в гольф, словом, все как всегда. Но он все время думал. Он думал о власти, к которой всегда относился с уважением. Частенько он думал о себе и о том, какую власть имеет он в мире. Иногда он думал обо мне и откровенно задавался вопросом, было ли мое появление наградой, проверкой или наказанием.

Долгие часы он проводил за книгами и покупал все больше книг. Он читал легенды и мифы, сказки и фольклор, изучая то, что делали другие с моими тремя желаниями. Иногда он громко смеялся, иногда же хмурился и кусал губы.

Были люди, которые не казались дураками, но все равно, в конечном счете, проигрывали со своими желаниями. Они либо были возвращены в исходное состояние, либо просили нечто такое, с чем не могли справиться, и сходили с ума. Некоторые оказывались философами и говорили, что теперь будут рады вырастить собственный сад. Казалось, не было никаких подвохов в моем исполнении трех желаний. Однако, всем, без исключения, оно причиняло обычно ужасный вред.

Размышляя над этим, Макилхейн Тобин с мрачным видом кусал губу. И раздумывал, как меня обмануть. Вряд ли это справедливо, подумал я, ведь это будет его выбор, а не мой. И мне стало интересно, хватит ли у него ума для этого. Ведь никто никогда не делал такого прежде.

Это было за два года до того, как Макилхейн Тобин был готов к встрече со мной. К тому времени он сформулировал тысячи желаний и тысячи же отбросил. Я понял, что он готов, по тому, что он начал страдать.

— Могу я поговорить с вами прежде, чем объявлю свои желания? — спросил он, когда снова увидел меня.

— Конечно.

— Когда вы будете выполнять мои желания, будут ли они выполняться в полном объеме? Например, если я пожелаю стать птицей, стану ли я точно такой же птицей, как и все остальные, или буду чем-то отличаться?

Я улыбнулся.

— Макилхейн Тобин, вы первый человек, который когда-либо задал мне этот вопрос. Да, вы бы отличались, поскольку у вас нечто, чем обладают все люди, нечто, не подвластное ни вам, ни мне. В вас есть небольшая частичка, полностью ваша, но все же отличающаяся от вас. Она может наблюдать и испытывать чувства, но лишь с вашей точки зрения, как и вы сами. Она не хочет, не станет и не может управлять вами или любой частью вас. Это нечто, что создали вы сами, нечто, чего никто из нас не может коснуться, изменить или уничтожить. И кем бы вы ни захотели стать, это нечто перенесется вместе с вами.

— Так я и думал. Это душа, да?

— Не знаю. Я ничего об этом не знаю. Я могу лишь выполнять ваши желания. И если вашим первым желанием является узнать…

Он покачал головой.

— Нет. Вовсе нет.

— Вы и в самом деле удивительный человек, Макилхейн Тобин.

— Это точно. Скажите, а могу ли я отложить на будущее одно, два или все три желания?

— Конечно, они же принадлежат вам.

— И они могут выполняться последовательно, второе после завершения первого?

— Да.

Осторожный же он человек!

Мгновение он помолчал, глаза его блестели.

— Как человек может избежать расплаты за свои действия? — внезапно спросил он меня.

— Умерев.

— Н-да… — протянул он. — Хорошо, я готов изъявить свои желания.

Я ждал.

— Желание первое. С той секунды, как я проснусь завтра утром, и до той, когда засну завтра вечером, я хочу полного повиновения всех моих собратьев, полного преобладания моих желаний над их собственными.

— Принято.

— Желание второе. Я хочу полного освобождения от расплаты любого вида за мои поступки в течение этого времени.

— Вы и в самом деле экстраординарный человек, Макилхейн Тобин. Значит, вы хотите умереть?

— Ни в коем случае, — хихикнул он. — Видите ли, завтра я постараюсь сделать что-то такое, что отсрочит расплату в виде смерти. — И он тихонько рассмеялся.

— Вы полагаете, что это ловкий ход? Вы использовали лишь два желания и все же получаете то, что другие сформулировали бы в целом десятке. У вас могут быть власть, богатство, слава, неуязвимость, месть — все, что захотите. Прекрасно! Но почему вы ограничиваете себя лишь одним днем?

— Потому что я могу построить планы лишь на день вперед. Планирование более длительное, что на этот период, оставило бы больший простор для искажения планов случайностями. Но на один день у меня будет все, что я смогу когда-либо захотеть.

— Но, предположим, вы проживете лишь неделю или две после этого дня. Вы подумали об этом?

— Да. Мое второе желание принято?

— Принято. А третье?

— А третье я прошу отложить.

— Ага! Вы хотите обезопасить себя третьим желанием. На какой срок?

— До послезавтра.

— Принято. Если вы сочтете выгодным вернуться к вашему текущему состоянию или продлить власть и жизнь на неопределенно долгий срок, вы это получите. Я могу вас поздравить?

Он принял поздравления чуть заметным наклоном своей большой головы.

— Могу я задать еще один вопрос?

— Конечно.

— Я знаю, что завтра буду свободен от расплаты. Но как это будет осуществлено?

— Если расплатой за то, что вы сделаете, может быть лишь смерть, то ее просто заменят на лишение свободы.

— А это…

— Не знаю. Я могу лишь исполнять ваши желания.

— Отлично. Тогда до свидания, — сказал Макилхейн Тобин уже пустой комнате.

Тобин проснулся, полный сил. Приятный был вечерок, подумал он, и удивился, что вообще смог спать после этого. Потому что сегодня был его день.

Тихо вошел Лэндис и раздернул шторы, чтобы впустить в комнату утреннее солнце. Затем взял поднос и принес его на широкую кровать Тобина.

— Шесть часов, сэр.

Лэндис стоял и ходил с таким видом, словно его спина была обмотана колючей проволокой. Единственной черточкой, отделяющей его подбородок от шеи, был безупречный маленький галстук, что ни в