Дурак. Книга 2 - Tony Sart
Норов.
Как и любое из древних порождений мира, не знает сие чудище ни жалости к роду человеческому, ни сострадания, потому как и не видит вовсе в них достойных существования. Так не подумает жалеть проходящий по тропе разбойник погибших мурашей из ненароком разворошенного муравейника.
Вняти.
Нипочем нельзя давать Вию надолго открывать свои очи, потому как с каждым мигом все больше сжигает он мир, саму суть бытия. Да и сам он знает то, а потому не часто поднимает крепкие веки.
Борение.
Нет знаний ни у людей, ни даже у мудрых берендеев, можно ли одолеть древнее зло. Чуждо оно миру, не взять его ни огню, ни стали булатной, ни камню крепкому. А как смогли сковать когда-то колдуны Вия, то уж давно неведомо…
2. Сказ про то, что было аль не было
Всю неделю, что путники продвигались на юг, Отера не покидало ощущение, что где-то ему несказанно повезло, но он все не мог взять в толк, где именно. Дядька же после того как они покинули злосчастные Нижние Бздуны только и делал, что издевался над парнем. Нет, он не сказал ни слова упрека, не разразился обличительной речью, но всю дорогу юноша ощущал на себе тот самый взгляд, который было ни с чем не спутать. Так смотрят на глупого котенка, погнавшегося за мухой и свалившегося в канаву или на щенка, без устали несущегося за собственным хвостом. Или вот не повесу-парня, которого знаешь с детства. И вроде бы думаешь, что понимаешь, чего ждать, а он, поди ж ты, каждый раз удивляет очередной глупостью. И каждый раз выходит при этом сухим из воды.
Недаром говорят — дуракам везет.
Не раз слышал Отер еще в юности шепотки вослед, мол, чурами поцелованный. Ведь любой другой, решись кто на подобную глупость, давно сгинул, а этому хоть бы хны. Оттого не раз смотрели острожане на купеческого сына так, как смотрел нынче дядька.
Помесь насмешки и зависти.
И ладно б коль кто другой пялился, то махнул бы рукой Отромунд, дело привычное… Но бирюк. Слишком дорого было слово бородатого молчуна для парня, слишком широко распахнута была его наивная душа для дядьки, а потому и воспринималось оно острее. Оттого все то время, что шли они лесными тропами пребывал молодец в самом дурном расположении духа. И бирюк, угадав настроение подопечного, все же сжалился, пошел на мировую.
Северные мхи нехотя уступали место лесному мелкому разнотравью. Да и валунов, что ранее были часто разбросаны по всем окрестностям, словно некий великан когда-то засеял землю каменными зернами, становилось все меньше. А когда уж вечная надоедливая мошкара сменилась звоном комарья, показавшегося вдруг таким родным, то тут и гадать было нечего — стали они гораздо южнее. Трудно было сказать точно, где они, потому как очень быстро теряешь в лесу точность пути, однако по прикидкам дядьки место было где-то между Вящеградом и Сартополем. По крайней мере, бирюк бурчал про это вполне уверенно да и шел твердо, без выискивания направлений да примет.
Кругом было ладно. Даже слишком.
За все то время не попался им ни один мертвяк, не докучала лесная нечисть. Русалки, чащобные дурехи, что по началу лета прямо жизни не знают, чтобы не напакостить кому, и те словно попрятались по верхушкам деревьев да носу оттуда не казали.
Однако вскоре подобным странностям нашлось объяснение.
Прогалина показалась как-то внезапно. Обрубило лес одним махом и вот перед спутниками уже раскинулся широкий пустырь. Окруженное густыми зарослями, в долине колосилось золотом поле. Было оно давно заброшенное, одичалое и когда-то взошедшие здесь злаки давно перемешались с бурьяном и пустоцветом. Чуть поодаль же, по правую руку, чернели остатки деревушки. Небольшое поселение, домов в десять, не больше, было выжжено дотла много лет назад. Уже заросли высокой травой не только обгоревшие костяки изб, но и широкие дороги, и казалось теперь, словно из зеленого колышущегося ковра страшно тянут кривые пальцы мертвые хижины. Силятся достать солнышко, утащить к себе, под землю.
Путники невольно притихли, потому как от подобного зрелища внутри тут же встало тяжелое гнетущее чувство, и не сговариваясь двинулись к руинам. Отчего-то даже не пришло в голову обойти гиблое место стороной, хотя было бы это самым разумным. Хоть деревня сгорела и давно, а все же в местах, которые жизнь покинула уж очень любила всякая погань обитаться. Вряд ли какая могучая тварь (те-то любят внимание, им страх подавай), но на какую-нибудь дикую стригу или жердяя вполне можно было наткнуться…
И все же юноша с дядькой пошли прямиком к пожарищу.
Словно манило что-то.
Проходя вдоль главной улицы, не спеша двигаясь вдоль перекошенных изб, путники озирались. Где-то еще можно было различить провалившиеся крыши, уже порядком присыпанные нанесенной землей с растущими из нее молодыми деревцами. Закопченные трубы печей строго высились столбами. Вроде бы и была деревня как деревня, мало ли на многострадальной Руси жгут да разоряют селения, а все же что-то резало глаз, цеплялось. Будто соринка. И не вытащить, и не проморгаться.
— Дома как-то чудно стоят, будто кругом. — пробормотал Отер, заглядывая в черный провал одной из хижин. Даже в летний светлый день в полуразрушенную хибару входить было боязно.
Вместо ответа дядька лишь кивнул вперед и парень застыл в изумлении.
Прямо посреди урочища, в центре, торчали страшно-обгорелые идолы пращуров, но не это поразило молодца. Грубо рубленные лица чуров-предков, какие вырезают на столбах в каждом селении, были безобразно узородованны. Видно было сразу, что рубили их и драли с большой злобой, целясь прямиком в образа, стараясь исказить, сбить личины и оттого выглядели они теперь не человечьими, а будто безумный резец попытался изобразить на дереве самые страшные порождения древних кошмаров. Деревянные засечки и сколы давно уже потемнели, став чуть ли не одного цвета с копотью и то, что осталось теперь от глаз, глядело на незваных гостей.
Безмолвные поруганные пращуры.
— Да кто ж это такое свершить-то осмелился? — только и сумел выдавить молодец. Да, знал он, что после раскола из года в год все больше теряли люди веру в охранение и подмогу чуров, но все же чтить старались. А чтобы такое совершить… За подобное и
