Дурак. Книга 2 - Tony Sart

и делал, что дивился да восхищался. Все ему было любо да в новинку — от плодов невиданных до быта местного. Этим, надо сказать, он порядком докучал не только дядьке, но и всем встречным, суя свой нос чуть не в каждую крынку, в каждое оконце. Пару раз даже едва не был за такое бит хмурыми крепкими парнями, а то ишь вынюхивает, псячий лазутчик. Хорошо хоть отбрехался, выкрутился. Или же простодушная улыбка и взъерошенная шевелюра немного охолонули излишне бдительных мужиков. Не суть, главное, что пронесло.

Такими вот переходами да мытарствами близился их путь к Емшан-острогу. А от него уже седьмицу пути до границ. Рукой подать, если разобраться.

Топали по сухой дороге белесые от пыли, порядком стоптанные сапоги. Вздымали с каждым шагом вверх крученые смерчики. Оставляли позади версту за верстой. Отер, давно стянувший с себя даже рубаху и повязавший ее прямо на макушку, в очередной раз заслонил рукой глаза и прищурился на солнце:

— Эко палит, дядька! — недовольно произнес он. — У нас такого нет, конечно!

Бирюк не остановился и даже не обернулся, лишь хмыкнув что-то такое, что, по-видимому, означало: ты говорил про то уже четверть часа назад, а до того еще… и еще. А про «у нас такого нет» так вообще про каждую корягу вопишь. Топай уже!

Юноша хихикнул на злобства спутника, утер пот с лица, поудобнее поправил перевязь со скрученной поклажей и поспешил за удаляющимся по тропке дядькой.

— Я вот думаю, — опять завел он, поравнявшись с пестуном. — Вот придем мы к этим степям и что? Встанем и будем кликать неведомо кого? Или бродить, пока не сыщем полканов? А коль и так, то как на разговор душевный выйти, а не копьем сходу в глаз получить? Как меч вытребовать? Ох, дядька, чем дольше я кумекаю, тем больше вопросов.

Бирюк только вздохнул и закатил глаза. Эту беседу за время их пути они начинали не раз и не два. Снова и снова Отер приставал к опытному соратнику с расспросами, прикидывая и так и эдак расклады. И каждый раз выходило так погано, что оба останавливались на заветном «доберемся, а там разберемся!», чтобы через день-другой молодец вновь принимался поднывать. Со скуки он это что ли? Так забавно вроде шли, ни хлопотами, ни передрягами не обделенные. А вот поди ж ты.

Дядька, порядком притомившийся от перемалывания из раза в раз одной и той же муки, давно плюнул на все и лишь вздыхал да бормотал себе под нос самые отборные ругательства. Хоть и дурное дело впустую браниться, так пращуры в свидетели, этот малой любого до гневного слова доведет.

Поле кругом да выцветшая синева неба над головой.

— Как придем в Емшан-острог, — юноша не мог долго молчать, а потому не прошло и получаса, как он заговорил вновь, — сразу в торговые ряды. Тятя сказывал, что в этих краях купеческое дело диво дивное. А уж как цены сбивают, как спорят. Да и в баньку бы. После такого пути-то. У меня песок дорожный и на зубах скрипит, и в волосах уж как родной, и… В самых разных местах, в общем.

Ничего не ответил дядька, только продолжал монотонно топать вперед.

Пылит дорога, льет на сухие поля жар солнышко.

— Все-то мы с тобой, словно куры в ощип, лезем на рожон, — не унимался молодец, звонко хлопая по плечу, дабы прибить падкого до вкусного тела слепня. — А надо б по уму!

Бирюк невольно хохотнул так, что забрызгал клочковатую бороду. Утерся и покосился на спутника. Прикинул, не припомнить ли недотепе, с каким планом давече ходил он на Вия, и как только милостью пращуров или дуростью злыдней решилось все благополучно? А, ну его. Все равно лишь глазами похлопает да не усвоит. В одно ухо влетит, покружит по пустому чердаку, да и в другое вылетит. И потому дядька лишь сплюнул в накатанную колею.

Парень внимательно проследил за крутой дугой, что проделал плевок прежде, чем превратиться в свалявшийся комок грязи, и поучительно сказал:

— Негоже почем зря плеваться, дядь! Сам знаешь, дурное то.

— Поучи еще, — не выдержал тот, но осекся и замедлил шаг. Стал внимательно вглядываться вдаль.

Остановился. Прикрыл козырьком ладони лоб. Нахмурился.

— Что стоим, кого ждем? — хихикнул вставший рядом Отер и почти сразу замолк, став серьезным.

Среди бескрайнего поля выцветшей травы замер конный. Был он далече, почти на самом краю, там, где равнина уходила за уклон, но все же разглядеть его силуэт в ясный солнечный день не составляло труда. Лошадь не шла, трусила, а склонила голову и спокойно жевала дичку. Не было ей дела ни до случайных путников, приметивших ее, ни до наездника на собственной спине. А вот Отеру и дядьке разом тот показался странным. Было в нем что-то неестественное, исковерканное. Не сидят так в седле. Да и голову склонил почти к гриве, руки свесил…

— Недобро, — хмуро бросил юноша и на всякий случай потянул из-за веревки меч. В этот раз дядька и не думал спорить с юнцом, а лишь поудобнее перехватил копье, и оба они неспешно, настороженно двинулись вперед.

Понимая какой-то внутренней чуйкой, что дело тут не ладно, окликать конного не стали. И с каждым шагом, что приближались они к неподвижному всаднику, видели все яснее, что и не дозвались бы.

На лошади сидел мертвец. Точнее и не сидел вовсе, а был водружен кем-то в седло да примотан петлями так, чтобы не завалиться. То, что поначалу приняли они за понурую позу, оказалось запрокинутой головой, потому как располагался несчастный на лошади задом наперед, спиной к загривку. Из груди его едва видное даже вблизи торчало обломанное древко копья, топорщилось темной щепой. Кровь, уже густая, измарала всю рубаху мертвеца, пропитала портки и ликими тягучими брылями свисала с седла и крупа лошади. Порой какая-то темная капля все же срывалась и плюхалась в дорожную пыль, где уже собралась грязная жижа.

Дядька стал обходить продолжавшую жевать лошадку с одного края, потрепал ее по жесткой рыжей гриве и кивнул парню, указывая на покойника. Отер только согласно вздохнул, без слов понимая, на что указывает бирюк. На лбу несчастного был криво вырезан знак — похожая на куриную лапку закорючка. Заветное письмо умрунов. Но и без того понятно было, что-то было проделки кощеевичей. Всем и каждому известно, что часто любят потешаться приспешники Пагубы над своими жертвами,