Дурак. Книга 1 - Tony Sart

Подождал.

Однако оттуда не было никакого шевеления или даже звука.

— Ау! — позвал парень с замиранием сердца. Неужто расшиблась? Крепко ее пущевик кинул так-то. Но не успел Отер и шагу ступить к можжевельнику, как оттуда раздалось насмешливое:

— Спас ты меня, добрый молодец. Век помнить буду!

И почти сразу из зеленых веток выпорхнула дикая горлица, взметнулась к небу, сделала круг над поверженным чудищем и скрылась в ослепительных лучах солнца.

Само собой, в чаще никакой девицы не оказалось и, порыскав там с четверть часа, Отер и дядька не обнаружили никого. Только колючей трухи за шиворот набрали.

Выбравшись обратно к черному пню, молодец долго и зло отряхивался, ворча:

— Чтобы я еще раз… Пальцем не пошевелю! — Он вдруг замолк, повернулся к стоявшему неподалеку спутнику, жевавшему ус, и сказал сурово: — Есть у меня подозрение немалое, что это уже не морок, это уже какая-то сказка! И мы с тобой в нее влетели с разбегу, как в… ну ты понял.

Мужик ткнул древком копья в землю, долго смотрел на неподвижное солнце и наконец согласно кивнул.

* * *

— Говорил я тебе, Сыч, не бывать случайностям в нашем царстве! — мягкий голос слегка протянул последнее слово так, будто его владелец решил вдруг сладко потянуться, размять косточки.

— Погоди голосить, Вран, — в ответе сквозила легкая досада, хоть говоривший и старался всеми силами придать себе бесстрастности. — Раз любишь ты устраивать проверки, то и помнить должен, что всегда три испытания. Последнее на что у нас, не подскажешь?

Невидимый собеседник долго не отвечал.

Сыч не торопил. Разом вдруг появившись посреди леса и встав на самом краю небольшого овражка, он заложил большие пальцы за ремень, щедро украшенный серебряными бляхами. Обычный человеческие пальцы, разве что слишком уж покрытые темным волосом.

Вдохнув полной грудью, крепкий плечистый мужчина глядел в синее небо и слегка щурился. Из-под нахмуренных густых, косматых бровей на мир взирали голубые льдистые глаза. Были они под стать голосу своего владельца. По льняной, расшитой голубыми узорами, рубахе пробежала череда солнечных зайчиков и долго возилась в густой бурой бороде, играя бликами на золотых кольцах, схвативших две косы. Сыч никогда не любил заплетать их, но уклад берендеев никак нельзя было нарушать. Как там любил говаривать Вран — порядок у нас, на том и стоим.

Еда заметно усмехнувшись, здоровяк тут же насупился, дабы случайно не показать свою улыбку явившемуся прямо из звенящего летнего воздуха стройному черноволосому мужчине. Коль приметит, то все, век будет подзуживать да подтрунивать. Без преувеличения, век и будет. А может и два.

Чернявый гибкой походкой подошел к Сычу и встал рядом. Был он на добрую голову ниже бугая, и со стороны могло показаться, что матерый медведь стоит рядом с молодым, но только на миг. Нет, просто два мужчины посреди леса, исходящего гомоном.

— Так что? — повторил Сыч. Явно решил додавить. — Пущевика я тебе знатного сладил, теперь твой черед. Что там?

Вран, с которого уже слетела изрядная толика веселости, нехотя проворчал:

— Испытание на ум.

И Сыч не сдержался, позволил себе довольно хмыкнуть:

— Все еще считаешь, что сама судьба ведет молодца через наши земли?

— Коль провалит загадки, и ты обратишь его в медведя, — вдруг вновь повеселел чернявый, — знаешь, Сыч, ведь это тоже судьба.

И он расхохотался, звонко хлопнул разом помрачневшего брата по спине.

[36] Костеря — брюзга.

[37] Кропот — ворчун.

4. Сказ про дивных волшбарей-оборотней, что Берендеями зовутся (часть 3)

— Ты еще кто? — Отромунд с силой потер пальцами виски и крепко зажмурился.

Дядька то вообще просто устало рухнул под ближайшую березу, привалившись всем телом к гладкому стволу.

На приветствия, обязательный уклад заветов предков, равно как и на поклоны да вежливости, не оставалось уже никаких сил. Морок быстро перерос в страшную сказку, а та, видимо, собиралась обернуться безумной пляской, и потому, когда за одним из поворотов путникам предстал невысокий старичок с бородой до самой травы и с грибами, растущими прямо из ушей, то юноша лишь тяжело вздохнул.

Дедулька, который все это время не сводил с парочки насмешливого прищура, поправил встопорщенные усы, длинным, не по размеру, рукавом белой рубахи утер крючковатый, изрядно покрытый бородавками носище, и скрипуче заголосил нараспев:

— Добрый молодец…

— Опять добрый молодец, — простонал Отер и закатил глаза. — Весь этот бесконечный день только это и слышу!

Старичок, словно и не заметил ни того, что его так непочтительно перебили, ни страданий юноши. Продолжил как ни в чем не бывало:

— Добрый молодец. Неужто не учили тебя почтительности к старшим? Ни здравия не пожелал, ни о моем пути-дороге не спросил, ни водицы не предложил…

— Послушайте, дедуля, — постепенно выходивший из себя молодец как бы невзначай положил ладонь на рукоять меча. — Я знать не знаю, что вы хотите, хороводя по этому проклятому лесу, но взять с нас нечего. Нечего! Даже припасы кончились, а водицы я не пил с самого это проклятущего логова лембоев. Разбойники лесные, чтоб их! Всех наших пожитков — копье да меч. Даже топорик сгинул в вашем чудище наведенном. От рубахи и той только клочья остались, хотя, казалось бы, куда хуже. Так что давайте уже заканчивать эти забавы пустые, а?

Старичок разом скинул личину доброжелательности и ласки, нахмурился. Даже борода его посерела, а сам он налился дурной кровью. В глазках, почти скрытых под набрякшими веками и густыми бровями, заиграли злые огоньки.

— Добрый…

— Оставь его в покое, Вран. Ты же видишь, что человек уже совсем заплутал. — Рядом с давешним дедулькой, откуда ни возьмись, появился могучий косматый медведь. Правда, в отличие от простого косолапого обитателя чащоб, стоял он во весь рост, да и одет был в широкую рубаху и дивные порты. На шее явившегося зверя, охватывая могучий загривок, висело множество ожерелий, на которых болтались самые разные идолки, обереги и неведомые штуковины, каких Отромунд никогда не видал.

Гигант обдал юношу холодным взглядом и обернулся к замершему старичку.

— Не надо, братец. Ты же видишь, что-либо человек кинется на тебя с оружием, либо же обругает самыми последними словами. И в обоих случаях мне придется обратить его в зверя, —