Рассказы 23. Странные люди, странные места - Володя Злобин

Каждый день расспрашивает меня о той поездке и ждет, что вот-вот собьюсь в показаниях, но я кокос. Вообще-то меня зовут Джексон. И практически всегда меня переспрашивают: «Это фамилия?». Мой отец пару месяцев любил мою мать на койке, над которой висел постер с заметно побелевшим Майклом, а когда узнал, что та забеременела, свалил. Уже в роддоме мать сказала акушерке, что Джексон – единственный настоящий мужчина в ее жизни, ну и назвала меня в честь него. Вот только имя Майкл ей чем-то не угодило. Имени генетического отца я никогда не спрашивал, зачем? Звал его, как мать, гондоном. Мать вспоминала отца раз в год – на мой день рождения.

– Ты уродился вылитый он. Жаль, что этот гондон не воткнул свечки ни в один из твоих пирогов! Будь он проклят! Чтобы какая-нибудь грязная девка откусила ему поганый прибор! Господи, будь справедлив, пошли ему рак простаты!..

Потом мать напивалась, танцевала с настенным Майклом и отрубалась на моей кровати, а мне приходилось спать на диване в гостиной. В нашем доме не было избытка комнат и спальных мест. Как-то раз, вроде мне тогда исполнилось семь, я допил джин, оставленный матерью на кухонном столе… В общем, это были нескучные дни рождения. Но в целом у меня было нормальное детство: менялись постеры с одним и тем же человеком на стене, я переходил из класса в класс, выгоняли из одной школы, из второй, из третьей – так и выучился. Работал потом везде: на рыбзаводе, в автомастерской, на складе, красил бордюры, валил лес, сортировал мусор. В офисе – ни-ни, хотя там ведь вообще никто не работает. Как можно трудиться в белой рубашке и галстуке? Разве что шариковые ручки собирать.

– И знаете, – ежедневно говорю я Главному, – мать мной гордилась. Со стороны кажется, гордиться совершенно нечем: обычный, не красавец (ну это она так считала), украл велик у одноклассника, а когда пришлось отдавать, погнул все спицы. Как-то приклеил на суперклей колесики от машинки черепахе девочки по имени Сэнди с брекетами на зубах. Вот это была скорость! Бедная рептилия наконец-то сбежала от титанового оскала, совсем как я, когда Сэнди, немного повзрослев, решила меня поцеловать, прижав третьим номером к стене в школьной раздевалке. А однажды в кафе схватил официанточку за задницу, та завизжала, а я прикинулся дебилом, блеял и пустил длиннющую соплю. Официанточка расчувствовалась и принесла десерт за счет заведения. О, какие это были шоколадные булочки!..

– Она принесла на десерт шоколадные булочки? – Главный уточняет каждую деталь, даже те, которые к моей потере не имеют отношения.

– Вообще-то, на десерт был ванильный пудинг. – Если надо уточнить, что ж, пожалуйста.

– Тогда вернемся к вашей матери. Говорите, гордилась вами? Как думаете, за что? – спрашивает, как психолог, а смотрит, как коп.

– Просто я не стал гондоном, что тут непонятного?! Не бросил своих детей, когда те родились. И если б я тогда пристегнулся, мы бы все были в раю. Вместе. Я, моя толстуха Лили, Кэтти, Марша и Эрл.

– Вы верите в существование рая? – Теперь коп смотрит, как священник, ну тот, который приходит в последний день в камеру смертников.

– Нет, конечно же, никакого рая не существует.

Я честный, мать гордилась мной еще и за это, но копу не обязательно знать абсолютно обо всех наших семейных ценностях.

Говорим о толстухе Лили. Потом о дочерях. После об Эрле. Легче не становится. Кажется, мы разговариваем просто так, без цели. Даже после пятого-десятого по счету задушевного трепа я все так же не могу вернуться в третий день мая, сесть в долбаную старую тачку, пристегнуться самому или отстегнуть жену и детей, или поменять маршрут, или снизить скорость, или объехать грузовик, или, или, или… Это психологи придумали наживы ради, мол, выговориться помогает. Ни фига! Правда, в «пепельнице» за беседы денег не берут. Но легче-то не становится.

– Джексон, у вас не возникает желания поплакать? Чтобы простить себя, чтобы начать жить заново? – ежедневно спрашивает Главный.

– Нет, я не хочу плакать или сломать что-нибудь, я нормально сплю. Правда, иногда хочется выпить, а вернее, нажраться, так мне и раньше хотелось – никогда не был трезвенником. Тут очень вкусная вода и отличные серые простыни, а стол и стул просто улет, у меня даже не скрипит кровать, прикиньте. Вашу мать, я хочу еще пожить здесь! Честное слово, постараюсь не быть в тягость, могу что-нибудь починить или пить меньше воды, или мы можем меньше беседовать. Но мне невыносимо вернуться в пустой дом. Потому что я теперь гондон (про окурок промолчу, ага). Можете вытурить меня, например, в ноябре, только не мае. В мае так много дней, и каждый очень длинный, в мае просто бесконечные дни! – И выхожу из кабинета.

До комнаты меня сопровождает карлик. Карлик в натуральную величину, головастый, кривоногий, и сначала мне показалось, что у коротышки по четыре пальца на руках. Но нет, по пять! Я считал! Это точно какое-то благотворительное заведение, в таких принимают на работу карликов и мексиканцев, чтобы меньше платить налогов. Логика просто железная: чем ниже карлик, тем ниже налоги. Про мексиканцев наверняка не знаю, но их можно кормить одними бобами и кукурузой. Карлик едва достает мне до бедра – очень выгодный экземпляр для налогообложения. Как бедняге дотянуться до выключателя в сортире, например, рыбзавода? Вот-вот, не с обоссанными же ботинками потом ходить среди обычных работяг? А здесь всегда и везде горит свет – тусклый, но струю направить хватит. Я зову карлика Верзила. Тогда у него становится чуть менее участливая рожа.

Идем по длинному серому коридору, а навстречу нам – хромая на обе ноги, но очень симпатичная девушка тащит под руку к Главному какого-то старого хрена. Хрен плачет и причитает «Руби, Руби, детка, иди к папочке».

– Руби – его жена, дочь? – спрашиваю.

– Собачка, мальтийская болонка, 13 лет. Генри очень переживает, что забыл покормить ее. – Девушка так мило улыбается, что хочу оттолкнуть старого хрена по имени Генри, пусть, черт дери, хромоножка теперь поведет под руку меня.

У меня нет собаки, но я же мечтал в детстве о добермане.

– Сколько ему лет? – Типа хочу еще немного узнать о судьбе Генри, ага.

– Девяносто четыре, – отвечает девушка. – Генри был во Вьетнаме. У него есть медаль.

– А сейчас его так сильно беспокоит дряхлая болонка? – Я впервые смеюсь в «пепельнице».

– Нам пора, Джексон. Не надо лезть в чужие дела, ты со своими-то не можешь разобраться уже две недели. – Верзила прямо-таки