Рассказы 23. Странные люди, странные места - Володя Злобин
Игнат тоже примолк. Мы стояли у оградки, он курил свою вонючую трубку, отгоняющую стрекоз, бабка вздыхала и причитала на погосте; я счищал с деревянного черенка мелкие ледышки.
Наконец Алена встала. Отряхнулась, выбралась на тропу. Глянула на меня просветленно, спокойно. Попросила деда:
– Сходи, что ли, на рыбалку сегодня. Пирог испеку.
Я думал, лесничий заупрямится, скажет, ночь близко. Но дед кивнул, даже улыбнулся как будто:
– Схожу, схожу. Идите тогда с Антохой домой, тесто ставь. А я за церковью порыбачу.
– Ну, до церкви вместе дойдем. А там – да, иди порыбаль.
– У него же с собой ни удочки, ничего, – прошептал я, когда около розовой, окруженной рябинами церкви мы разошлись в разные стороны.
– У Игнатика нужное всегда с собой, – ответила старуха все тем же умиротворенным, размягченным тоном. – Пошли, голуба-душа. Вот у храма-то хорошо ходить… Тихо. Красота…
Я оглянулся; на паперти, подняв голову к куполам, стояла девушка. Ее силуэт показался знакомым, но прежде чем я вгляделся, она суетливо поправила на плече сумку и почти побежала прочь.
– Пойдем, Антоша…
От ворот вела широкая тропинка. Ни погоста, ни дороги, ни лесной опушки – мы с бабкой миновали чугунный забор и почти сразу оказались у околицы.
– Если ночью куда соберешься, без пса не ходи, – предупредила старуха, отворяя калитку. – Бери Стрекожора. Он хоть ласковый, а всякую дрянь за версту чует.
Я кивнул. Неловко спросил:
– Могу помочь чем-то? Может, еще что починить?..
– Да ты уже помог, – усмехнулась старуха. – Вон как до могилок добрались быстро.
– Я-то тут причем…
– Когда с той стороны люди приходят – к ним и могилки тамошние тянутся. А мой-то батюшка, хоть и с детства в этих краях жил, не здешний был. Как раз с той стороны явился.
Старуха стянула валенки, сняла шаль. Обернулась ко мне; блеснули выцветшие глаза.
– Отдыхай. Отдыхай, голуба-душа.
Я уселся на горке дров, сверху которых был брошен истертый коврик. Полешки острыми ребрами впивались в зад, но я поерзал, устроился, пригрелся. Глядел, как старуха бродит по избе, растапливает печь, ставит тесто. Вскоре поплыл теплый, кисловатый аромат дрожжей. Бабка открыла заслонку, затрещал огонь. За окном давно сошлись сумерки, где-то в глубине запущенного сада мигали желтые огоньки… Глаза слипались. Бабка опять затянула песню – про гусей-лебедей, про беду бедовую, головушку медовую, – и под эту колыбельную, под перестукивание сита и громыхание деревянной миски я уснул.
– Игнатушка! Вот уж улов! Вот уж удружил!
Грохнула дверь, стукнуло об пол; плеснула вода.
– Ой-йи! Ой-йи!
Я открыл глаза; из распахнутой двери глядела тьма.
На пороге разувался лесничий. Посреди комнаты, перед печкой, стоял мешок, под которым расползалась остро пахнущая лужа. Бабка радостно причитала, бегая по избе.
– Ну давай, что ли!
Старуха быстро расчистила широкую лавку, старик выплеснул мешок на доски; у меня зарябило в глазах от серебряного рыбьего блеска. Одна рыбешка соскользнула с лавки, упала на пол. Бабка плюхнулась на колени ее ловить. Самая крупная рыба на лавке забилась и тонко заплакала.
Рыба? Заплакала?
Не рыба. Русалка. Малехонькая мавка среди плотвы.
Я не успел и слова вымолвить, как бабка схватила нож, воткнула ей пониже шеи и растермошила мавку. Та тоненько всхлипнула, тут же затихла. Изо рта светло-зеленой струйкой потекла то ли слюна, то ли кровь.
– Это же ребенок!
– У той матки мавочной на реке детей этих – больше карасей. А нам два дня есть чего будет. Ай да Игнат! Праздник у нас нынче. И рыба тебе, и мясо!
Бабка шустро подвинула в печи хлеб, соскоблила с русалочьего хвоста чешую, обрила мавку и, приправив ее той самой кладбищенской земляникой, сунула запекать.
Почти сразу запахло жареной рыбой и сочным мясом. Пока мавка запекалась, старик до локтя, с густой пеной, намывал руки, а старуха вытаскивала из комода яркие полотенца, драила стол, расставляла по красной скатерти расписные глиняные тарелки.
…Ночью в избе так горько воняло паленым волосом, что я не мог уснуть. Старуха, мурлыкая, наводила чистоту, выгребала золу из печки. Старик спал. Я сказал, что хочу подышать воздухом, выбрался в предбанник. Стрекожор, ночевавший в сенях, заворчал, приподнял ухо, но, убедившись, что это я, снова задремал.
В углу, обмотанные мешковиной, валялись ножи – дед так и не наточил. Я уселся на колоду, сделал большой глоток теплого бабкиного питья – перебить горечь, – размотал мешковину и принялся рассматривать ножи в ярком, пронзительном свете луны, висевшей над окном.
– Чинить хочешь?
– Хочу.
– Не чини.
Я вскинул голову. В окно, вниз головой повиснув на карнизе, заглядывала черная дымная морда.
– Не чини, – повторила морда. – Они с утра пойдут и убьют мое гнездо. Там кладка.
Гнездо. Кладка. Значит, вот она какая, стрекоза.
Морда растягивала слова, глотала согласные – от этого звуки из изумрудного тонкогубого рта выходили скругленные, язык сам собой сворачивался трубочкой.
Стрекожор поднял голову. Увидал стрекозу, скакнул к окну, грозно зарычал, но нечисть протянула через стекло длинную лапу, царапнула воздух у его носа. Пес заскулил, прижался к моим ногам.
С реки донеслась скорбная песня.
– Русалки отпевают дитя, – прошипела стрекоза. – И тебя отпоют, если не уйдешь. Долго тут не протянешь. Чужой! Заметет вьюгой…
– Я бы рад вернуться, – прошептал, – да как?
– Принеси мавочку – покажу.
– Бабка ее запекла. Как я тебе принесу?
– Отдай, что осталось. Я ее русалкам дам, а те мне водоросли дадут, залечить раны. Вилами-то дед твой хорошо меня истыкал.
– Чего ж ты тогда меня не сожрешь прямо сейчас?
– Стекло заговоренное. До собаки дотянусь, а до тебя не добраться, – осклабилась стрекоза.
– Не верю тебе. – Я помотал головой, искры зароились перед глазами. – Выйду – а ты мне горло перережешь.
– Может, и так. – Стрекоза высоко подняла губы, обнажила серые десны. – А может, и не тебе, а вон… ему.
Упала, как ворона с ветки, исчезла на миг, а потом на черных лапах поднесла к стеклу ребенка – маленького, беленького, спящего, совсем младенца. Качнула его, накрыла кожистым крылом. Хихикнула, подняв на меня изумрудные глазищи:
– Твой.
– У меня нет детей, – хрипло проговорил я.
– Есть-есть, – засмеялась стрекоза. – Вот таким он будет, человеныш твой, через годик. Если мавку мне сейчас отдашь. А нет – так…
Жало блеснуло у самой шеи – белой, нежной.
– Сейчас принесу. Тут стой! – не своим голосом велел я. Как в дурном
