Летящие в ночи - Джонатан Джэнз

Черт возьми, он ведь ничем не заслужил такую участь.

Не в силах и дальше стоять в тишине, я все-таки заставляю себя поднять взгляд на Пьера.

– Что такое? – спрашиваю я

Его лицо приобретает выражение одновременно изумления и гнева.

– Я не понимаю, ты под дурачка косишь или действительно не понимаешь, что творишь?

Мне снова становится страшно.

– Понимаю, конечно. Но что еще мне остается делать?

– Мы уже сто раз это обсуждали! Придумай историю, которая им понравится. Согласись на их условия. Дай хоть какую-то информацию, способную вытащить тебя отсюда, и желательно – пока ты достаточно молод, чтобы не заблудиться по дороге в туалет.

– Эй!

– Тише, – одергивает он меня. На кирпичном заборе в дальнем конце двора я вижу камеру. Совсем новую, ее явно установили не больше двух недель назад. Я пытаюсь убедить себя, что ее появление никак не связано с нашими тайными встречами, но верится в это слабо.

Пьер подходит ближе, прикрывая рот рукой. Он так напоминает мне питчера или кетчера в высшей лиге, участвующего в тайном обсуждении стратегии перед игрой, что мне снова становится грустно. Боже, мне так нравится бейсбол. Я бы что угодно отдал, лишь бы вновь сыграть. Навыки я, небось, уже все растерял, но если бы я мог сейчас просунуть руку в перчатку или взять в руки алюминиевую биту, то сразу почувствовал бы себя как дома.

Но даже от этой мысли я тут же перестаю улыбаться. У меня же нет дома. Как деликатно заметил доктор Клингер, моя мама умерла. А… Я не собираюсь звать его своим отцом, но тогда кто он? Человек, благодаря сперме которого я родился? Убийца моей матери? В общем, он тоже мертв.

Из-за меня.

Если посмотреть слово «патрицид», или же отцеубийство, в словаре – интернет-то мне запрещен, – первый параграф там будет посвящен Эдипу. Второй – Лиззи Борден. В Новой британской энциклопедии (не такой уж новой на самом деле, она 1987 года) появляется и третий параграф – о Рональде Дефео. Имя показалось мне знакомым, но, только прочитав дальше, я вспомнил почему. Ужас Амитивилля. Я про настоящие события, совсем далекие от сюжета фильма с Джеймсом Бролином или ремейка с Райаном Рейнольдсом.

При мысли о фильмах я сразу вспоминаю о Барни, моем оставшемся в живых друге, родители которого поступили очень мудро и увезли его куда подальше, прежде чем появились монстры.

Думает ли он обо мне? Скучает? Или, может, наоборот, проклинает тот день, когда мы познакомились?

И не менее важно… Ладно – еще более важно… вспоминает ли обо мне Мия.

Мия Сэмюэлс, девушка моей мечты. Именно с ней мы прошлым летом сражались с монстрами. Именно на ней я мечтал жениться со второго класса. Но с каждым днем исполнение этой мечты казалось все менее и менее вероятным.

– Ты заснул там или что? – спрашивает Пьер.

Моргнув, я смотрю на него. Но сейчас в его карих глазах читается что-то еще, помимо раздражения.

– Просто замечтался, – отвечаю я.

– У тебя остается все меньше времени. Думаешь, этим парням из правительства на тебя не плевать?

– Само собой, плевать.

– Хорошо, что ты это понимаешь. Они хотят добиться цели. И чем больше им кажется, что ты не готов сотрудничать, тем хуже все становится для тебя.

– Я сказал им правду.

Пьер сгибается, ударяя ладонями по коленям, будто бейсболист.

– Да знаю я, что ты сказал им правду. В этом-то и проблема. Правда настолько безумна, что в нее невозможно поверить, не зная то, что знаем мы.

Несмотря на всю тяжесть ситуации, я улыбнулся, услышав «что знаем мы». Забавно, за какие обыденные вещи человек готов цепляться, когда у него отобрали все, что ему дорого.

– Есть какие-то новости от Аниты? – спрашиваю я.

Он бросает на меня взгляд.

– Черт, осторожнее, когда говоришь ее имя. Не хочу, чтоб она потеряла работу.

Я прикрываю рот ладонью и повторяю вопрос. Пьер закатывает глаза.

– Не сейчас, блин. Неужели ты сам не понимаешь?

Я молчу, но на всякий случай оставляю ладонь в том же положении: вдруг опять сказану что-то не то.

Пьер садится, тоже прикрывает рот и начинает срывать листочки с ближайших сорняков.

– Анита ничего не видела с тех пор, как… случилось то, о чем я уже рассказывал. Но животные в последнее время ведут себя чертовски беспокойно.

Я киваю. Племянница Пьера, тоже тут работающая, сама столкнулась с тем самым существом, которое я видел летающим по больнице пару дней назад, – красноглазым зверем с черной кожей и неестественно огромными крыльями. Чудовище кружило вокруг моего решетчатого окна, уставившись на меня, свою жертву, прежде чем исчезнуть в темноте.

Видимо, подобный (а то и тот же самый) монстр поцарапал машину Аниты. Ситуация малоприятная, но оказалось, что это еще цветочки. Вскоре в Заповеднике Мирной Долины произошла еще более невообразимо ужасная история. То, что должно было стать радостным открытием нового государственного парка, обернулось трагедией.

Погибло более двух сотен человек.

В новостях сообщалось не только о крылатых чудовищах, пожирающих гостей, но и о Детях, с легкостью убивающих, а потом еще и пожирающих своих жертв. Знакомство с летающими тварями у меня ограничивается одним ночным визитом, но с Детьми я знаком, к сожалению, куда ближе.

Но мне не хочется сейчас о них думать. Мне в принципе не хочется про это вспоминать.

– Я видел одну прошлой ночью. – Как только я это говорю, Пьер замирает. – Летающую тварь со светящимся красными глазами.

Он слушает меня с таким напряжением, будто я только что сообщил ему, что у него рак.

– Черт возьми, – наконец произносит он. – Значит, Анита говорила правду о том существе, атаковавшем ее машину.

Он грустно смотрит себе под ноги.

«И что из этого следует?» – спрашиваю я сам себя. Совершенно ничего. Запертый здесь, я даже никому не смогу об этом рассказать. И что еще важнее, я никак не смогу помочь тем, кто мне дорог.

– Тебе опять дозу повысили? – спрашивает Пьер.

Я понимаю, что снова ушел в себя. Но вряд ли дело в успокоительных. Скорее меня захлестнула волна отчаяния и сожалений.

– Извини, – бормочу я. – Под «животными» ты подразумевал…

– Альпак. Пытаюсь не впутывать во все это свою племянницу. Меня самого-то в любой момент могут уволить. Не хотелось бы утащить Аниту вслед за собой. Она и так меня не особо жалует.

– Как там ее муж?

– Все такой же неудачник.

Я улыбаюсь во весь рот, и с непривычки – за