Летящие в ночи - Джонатан Джэнз

– Мы тут слишком долго торчим. – Пьер оглядывается по сторонам. – Так что буду краток. Во-первых, прислушайся наконец к моим советам. Или перестану тебе помогать. Какой смысл рисковать головой, когда ты упорно лезешь в драки с медперсоналом.

– Клингер с чего-то взял, что имеет право говорить про мою маму. И про Криса.

– Ну что же, налаживать контакт с пациентами он не умеет. Но это ничего не меняет.

– К тому же он…

– …решил манипулировать тобой через твою сестру. Да, я подозревал, что так и будет. Он пытается над тобой доминировать, показать, что это он тут главный. Собирается использовать все, что тебе дорого, чтобы нанести удар побольнее.

– Но Пич… – Я внезапно чувствую, что очень хочу заплакать. – Почему мне не дают с ней поговорить?

У меня не получается сдержать слезы, и я хочу отвернуться. Но мое желание увидеть сестру, подкрепляемое сильным чувством вины от того, что она теперь совсем одна, заставляет меня смотреть на Пьера и ловить каждое его слово.

– Неужели ты не понимаешь? – спрашивает он. – О твоей сестре и речь. Ты должен сделать все, чтобы к ней вернуться.

Я все-таки отворачиваюсь, чтобы Пьер не заметил, как я плачу, но он хватает меня за руку, заставляя вновь на него взглянуть.

– В том числе переступить через свою гордость. Я в этом немного разбираюсь. Гордые люди совершают и великие подвиги, и абсолютно идиотские поступки. Из-за гордости я все эти годы оставался достойным мужем. Но из-за нее же много лет не разговаривал…

Отряхнув траву с колен, он встает.

Я наблюдаю за ним, внезапно осознав, что…

– У тебя есть ребенок?

– Как ты догадался? – Пьер бросает на меня взгляд.

– Иногда у меня получается читать мысли.

Я надеюсь, что он не будет развивать эту тему.

– Рубен уже не ребенок. В следующем месяце ему двадцать восемь стукнет. Мы много лет не общались.

Я не знаю, что сказать, поэтому молчу.

– Прошу тебя, – хрипло говорит Пьер, – прекрати все это. Хватит оскорблять всех вокруг, хватит злиться. И уж тем более хватит пытаться мстить доктору Клингеру. Перестань. Так ты не поможешь ни себе, ни Пич… Какое ж все-таки странное имя для ребенка.

– Хорошо. Я дам им то, что нужно. Я понял.

– Это еще не все.

Я взглянул на него.

– Ты знаешь, о чем я.

Я знал, но признаваться в этом мне совершенно не хотелось.

– Я о твоих потасовках с Тайлером Флауэрсом.

– А я-то тут при чем? Это они…

– Не делай вид, что ты весь из себя такой белый и пушистый.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но Пьер меня обрывает:

– Да сколько раз тебе повторять!..

– Это он мной одержим, – подняв руку, говорю я сквозь зубы, – что мне еще остается делать?

– Может, прекратить его провоцировать?

– А что бы ты сделал на моем месте? Покорно стоял бы, позволяя ему с друзьями использовать себя как игрушку-антистресс?

Пьер смеется.

– Хороший образ.

– Рад, что повеселил.

– Не нервничай. Тебе просто нужно немного сбавить обороты. А то вдруг Тайлер и его подручные тебе позвоночник сломают?

– Как бы мне хотелось их прикончить.

– Вот именно этого я и боюсь.

Я скалюсь.

– О чем ты?

Я уже знаю, что он ответит. И не хочу слышать этот ответ.

– Мы с доктором Флитвудом о тебе беспокоимся.

– Зря.

– И все равно мы беспокоимся. И раз уж Флитвуд больше с тобой не работает…

– Пьер, ты мой единственный друг, но должен признаться: твоя любовь к драматизации порой очень раздражает.

Но Пьер отнюдь не драматизирует, продолжая говорить мягко и спокойно, но от этого становится только страшнее.

– С тобой что-то происходит. Я сам видел. Когда ты только попал сюда, я думал, что мне это показалось, но с тех пор…

Я слушаю, не в состоянии ни ответить, ни сбежать от ужасающей правды.

– Как будто внутри тебя какой-то… рычащий зверь. Сначала я думал, что, может быть, ты так переживаешь то, что с тобой случилось… все то, что ты увидел. Но постепенно я стал задумываться. А что, если рассказы Тайлера про тебя – не такая уж и чушь?

– Так ты на его стороне? Будете под ручку ходить, как только меня отсюда переведут? Он станет твоим новым другом?

– Я даже отвечать на это не буду. Мы оба знаем, что я переживаю за тебя, хотя не стоило бы.

Я отвожу взгляд.

– И еще кое-что, – все тем же спокойным тоном произносит Пьер, – и как бы мне хотелось ошибаться.

Я слушаю с ужасом.

– Только что. Во время твоей истерики.

– Что?

– Твои карие глаза поменяли цвет. Когда ты разозлился, они стали зелеными.

* * *

Я ушел заниматься своими повседневными делами, пообещав себе не вспоминать о том, что сказал Пьер. Слишком уж пугающе звучали его слова.

Но, как обычно, чем сильнее я старался о чем-то не думать, тем больше мыслей на эту тему лезло в мою голову. Поэтому я и спать по ночам не мог. Хотя знал людей – моя мама была одной из таких, – способных напрочь забыть о любых вещах, доставлявших им дискомфорт

У меня так никогда не получалось. Я не мог перестать верить в то, во что уже поверил, или стереть из памяти травмирующие воспоминания.

И игнорировать взгляд Тайлера, устремившийся прямо на меня, стоило мне зайти в столовую, я тоже не мог.

Будь у меня источники получше, в идеале – книги о психологии подростков, а не изодранный словарь и устаревшая энциклопедия, я бы даже научную статью написал на тему «Генетическая предрасположенность некоторых подростков к попаданию в неприятности». Я действительно верил, что во мне скрывается магнит, притягивающий все жестокое и злое в пределах досягаемости.

Прошлым летом надо мной издевалось немало человек.

Брэд Рэлстон.

Курт Фишер.

Эрик Блэйдс с братьями.

Начальник полиции с парой безмозглых помощников.

Все они (за исключением разве что одного из его помощников) уже погибли. Нет, я совсем не радовался смерти своих обидчиков. Напротив, мне было их очень жаль и тогда, и сейчас.

Но где-то в глубине моей души жило чудовище, наслаждавшееся их страданиями, уверенное, что все мои враги заслуживают той же, а то и худшей участи. Может быть, так на меня повлияло прошлое лето. Я впервые столкнулся с ненавистью, и за месяцы, проведенные в лечебнице, прекрасно понял на своем опыте, как легко она может сожрать человека.

С трудом разорвав зрительный контакт с Тайлером, я проложил себе путь через десяток