Белый город. Территория тьмы - Дмитрий Вартанов
Дима осторожно приблизился к ближнему разнагишённому и, не сдержавшись, спохабничал:
– Эй, мусьё голожопый, не сидите на камне голой жопой, почки застудите, простатит заработаете.
Мусьё никак не отреагировал. Диман не нашёл ничего лучше, чем громко хлопнуть у него перед носом.
– По лбу хлопни так себе, дурень босоногий, – неожиданно произнёс голожоп, не шелохнувшись и не моргнув при этом, даже губы вроде как не шевельнулись, но довольно зло выдали: – Вон твой камень, вали к нему!
– Я-то босоногий, а вот вы, засранцы обнажённые, – не сыны, не внуки ли Ноя? Вот ты, наверняка, сынок Хам, а напротив тебя Ханаан, внучок его, проклятый. К камню-то я пройду, но где гарантия, что вы не страдаете каннибализмом или педерастией? Не знаю, что и хуже. Предупреждаю, если полезете кусаться или целоваться, гасить буду нещадно, как сидоровых коз.
Нагая десятка молчала и не реагировала никак. Диман перекрестился и со словами «Спаси и помилуй» быстро прошёл сквозь строй «хамов-ханаанов». Огромный светлый валун ждал его рядом с озерцом, в котором он купался, прежде, чем шагнуть в первую дверь. Но тогда этого камня здесь однозначно не было.
– Надо же, припёрли глыбину, пока я там с чёрными руками и шайтанами пыхтел. Вот, затейники, однако, шустрые.
Камень был весь испещрён какими-то символами, знаками. Дмитрий обошёл его по кругу и остановился у знакомых строк, их всего было пять. Четыре из них были его строками, пятая – не от него. Он вспомнил это четверостишие, написанное им в уже далёкие университетские годы. Они были начёрканы его корявым почерком в маленькой записной книжке. Он тогда с дуру возомнил себя поэтом и заполнил блокнотик всевозможными рифмами и «поэтическими» набросками. Ему хватило ума-разума не показывать никому свои «шедевры». После окончания универа он сжёг поэтическую кладезь в кожаном переплёте. Единственной жертвой его поэтического «дара» в дальнейшем стал брат Изя, многие годы выслушивавший к месту и не к месту димановские перлы.
– Выходит, Михаил Афанасьевич, правы вы были, когда на века изрекли: «Рукописи не горят». Но только вы это говорили о Мастере, а я и в подмастерья не гожусь. Так как же так получилось, что кто-то узнал, сохранил и запечатлел этот мой незаконченный «трактат»?
– Эх, Димуля, писанное пером ни топором, ни временем не вырубишь, не сотрёшь, ежели это писанное чего-то стоит, – голос Странника привычно помог ему выйти из недоуменного ступора. – Твои строки стоят того, чтобы жить, просто допиши и закончи Словом…
– В троекратии его сила, – продолжил и закончил речь Странника Дима.
– Вот только закавыка получается: чем писать, прикажете?
Ответа не последовало, молчал и Странник. Немым ответом стал небольшой нож, явно якутский, Диман уже видел такие ножи, когда гостевал в тайге у друзей. Нож был острый, как бритва, но на камне не оставлял ни малейшего следа.
– Не царапает, окаянный, – Дмитрий смотрел на нож. – Тогда на кой ляд мне его подбросили?..
Дима задумался, в голову зачем-то вползла глупая детская считалка:
– «Вышел немец из тумана,
Вынул ножик из кармана:
– Буду резать, буду бить.
С кем останешься дружить?».
– Ну, спасибо, ткнули-таки носом в ответ: немец, ножик, резать, не хватает только крови. Предлагаете стать Диманом-Фаустом? Желаете, чтоб кровью своей подписал себе приговор? Немчурой я ещё не был, мазохистом тоже.
Дмитрий посмотрел на нож, на ладонь и со словами: «Ёкарный бабай», резанул себе по кисти. Кровь пошла от души, и новоявленный «фауст» тремя строками попытался остановить мгновение:
– Ночь. Город зажёг огни.
Ночь – это море без дна.
В ночи города – корабли,
Плывущие к свету дня.
Мой город – корабль-призрак.
Он вечен, как бесконечность.
Вечность – важнейший признак.
Вечность, Вечность, Вечность…
И нельзя было стереть эти строки, ибо они были ключом, ключом к истине, истине, какой бы она ни была: стерильным белым городом или городом в дожде. Дмитрий смотрел на строки. Ничего не изменилось: была безмолвная пещера, был молчаливый камень, всё так же сидели молчаливые голые. Кровь, текшая из раны, нехотя, но сворачивалась.
– Признаюсь, Слово – Вечность я уже давно знал. И Изя, и Странник не раз говорили про тленность, а она, как известно, антипод Вечности. Тление от дьявола и тьмы, Вечность от Господа и Света. Потому верую и не сомневаюсь, что прошёл путь до конца, а значит…
– А значит, иди, не стой столбом, – голос Странника стал лёгким пинком. Он пошёл.
Голопузые так и сидели на своих тумбах, бесцветно глядя перед собой.
– Всё сидите, «олимпийцы». Парижская буффонада и мистерия окончены, чего высиживать? Или вы решили здесь ожидать следующую Олимпиаду? Так, она через четыре года в Америке. Вам тогда придётся через Атлантический океан перемахнуть. Факелы вам в руки, тем более вон их сколько здесь. Вы голыми что ль побежите, поплывёте. Но ведь это ж стыд и срам?! Хотя толерантность с ЛГБТ повесткой нынче правят миром. По-вашему ведь Запад – это цветущий сад, а весь другой мир – джунгли. Жопез Боррель так и заявил. Вы уж сидите здесь в своем саду, со своим «жопезом» и не поганьте землю нашу, не толераньте наши «джунгли» первозданные и чистые. Джунгли да тайга, ведь это ж хорошо! Природа, флора и фауна красивейшие! Ваш «цветущий сад» не для нашей тайги, не для наших озёр, рек и полей, не для наших просторов.
Диман подошёл к «олимпийцу» и, прежде чем пройти через этот сидячий строй, задал последний вопрос:
– Вы зачем бошки-то побрили, аж блестят? – и сам же ответил на него: – Вы, очевидно, человекоподобные большие лягушки из французского болота, cuisine francaise, cuisses de grenouille. Я прав, яйцеголовый?
Яйцеголовый, к которому он обратился, неожиданно поднял голову и, посмотрев на него, фальцетом ответил:
– Я не понимай, что ты говорить.
– Тьфу ты, нехристь, – Диман сплюнул, перекрестился и быстро прошёл мимо «я не понимай».
Уже у самой двери, прежде чем выйти, он через плечо бросил:
– Вот и я не понимаю, как Алёша вас здесь терпит, на хрена вы вообще здесь?..
Дима открыл дверь и шагнул в знакомый грот. Пещерный Алёша сидел на своём валуне с крысой на плече.
– Я же говорил тебе, Алевтина, что этот парень вернётся. А знаешь почему? – не дожидаясь ответа от хвостатой, карлик продолжил: – Помнишь, и Странник, и его пацанчик говорили, что он –
