Изменил, Сибиряк? Признавайся! - Елена Архипова

А Фролов достал с заднего сиденья плед и, раскрыв его вместе со своими объятиями, подошел к Марьяне со спины. Проговорил тихо, не желая её напугать, да и, чего уж греха таить, получить по морде:

– Не пугайся. Это я. Плед принес. Иди сюда, зайка моя строптивая. А то продует ещё. Здесь, над городом, ветер сильнее.

С этими словами он укутал её пледом, заключив в свои объятия, и замер, боясь лишний раз пошевелиться или хотя бы вдохнуть полной грудью. А вдохнуть её аромат ему сейчас очень хотелось!

Марьяна же в первые секунды, почувствовав на своих плечах плед и мужские руки, напряглась струной, а потом, словно бы и впрямь оттаяв, расслабилась и даже сама откинулась ему на грудь. Вдохнула полной грудью и прошептала:

– Спасибо… Удивил, признаться…

– Рад, что получилось.

Ответил искренне, почувствовал внутренней своей чуйкой, что спасала ему жизнь, и не один раз, что с этой женщиной нельзя по-другому. Только так, без дешевых понтов, на которые велись все без исключения его временные любовницы. Только предельно искренне и от души.

И вдруг, в который раз удивив самого себя, понял – не хочет он, чтобы Марьяна Зайка стала одной из многих… А хочет он, чтобы эта особенная женщина осталась с ним рядом навсегда.

Давно он вот так не реагировал на женщину, так, что самого же это и удивляло, и пугало одновременно.

А Марьяна стояла, кутаясь в его объятия, доверчиво откинувшись на его грудь, и молчала. С ней ему даже молчать было не так, как со всеми прочими.

Теперь бы ещё и до неё это всё донести…

Эх, знать бы ещё, как это правильно-то сделать…

А Зайка вдруг выдохнула и проговорила тихо:

– Миш, не гадай больше с цветами, ладно? И Церберу своему скажи, чтобы у подруги моей больше не выпытывал. Я только тюльпаны люблю, Алина, кстати, только лилии. А у меня от них дико болит голова.

Глава 8

Глава 8

– Миш, поцелуй меня, – Марьяна завозилась в его руках и развернулась к мужчине лицом.

Глаза её горели – то ли от отражения заката, то ли от внутреннего огня, который она больше не могла сдерживать.

А его, то ли от её взгляда, а то ли от такого простого её к нему обращения, накрыло не по-детски.

О таком его точно не надо было просить дважды. Тем более что он и сам уже еле сдерживался.

Чтоб не кончить прям сейчас от одного поцелуя, он вдохнул, успокаиваясь, только вот по факту это нихрена не помогало.

Его ладонь мягко прикоснулась к её щеке, пальцы утонули в тёплых шелковистых прядях волос.

Он медленно, почти с благоговением, приблизил своё лицо к её, давая ей последний шанс отстраниться или передумать.

Марьяна не сделала ни того, ни другого. Она приподнялась на цыпочках, и сама к нему потянулась.

Их губы встретились нежно, почти несмело – первое, робкое прикосновение, пробный камень чувств, скрываемых обоими от всего мира.

Но это длилось лишь миг.

Едва их губы встретились, как у обоих словно сломалось что-то внутри, словно рухнула та последняя преграда, которая сдерживала лавину.

Едва почувствовав, что Марьяна ему отвечает, поцелуй Михаила стал глубже, увереннее, даже наглее.

Он обнял её за талию, прижимая к себе, вдавливая в свою крепкую грудь её роскошное тело.

И она ответила ему тем же, женские пальцы вцепились в складки его пиджака, как будто она боялась, что это сновидение, и оно вот-вот растает.

Мир вокруг – вечерний город у их ног, утёс, шум машин – перестал существовать. Было только тепло его губ, твёрдость его объятий и бешено стучащие в унисон сердца.

Они прервали поцелуй, лишь когда перехватило дыхание.

Михаил уперся лбом в её лоб и тихо выдохнул:

– Детка…

– Боже… – прошептала она ему в ответ и точно так же не договорила.

– Я думал, сойду с ума, если ещё хоть раз просто посмотрю на тебя и не смогу коснуться, – его бархатный баритон звучал низко и хрипло. Он провёл большим пальцем по её нижней губе, сминая её, задержал ладонь на её щеке.

Марьяна прижалась щекой к его ладони, потерлась, улыбнулась и вдруг спросила:

– К тебе или ко мне?

– Ко мне! – ответил мгновенно, боясь, что она передумает. Взял её за руку, крепко сжал пальцы, повторил: – Мы едем ко мне.

Дорога до его дома прошла в гулком, насыщенном молчании.

Марьяна сидела на сиденье с идеально ровной спиной.

Если бы не её ладонь, лежащая на его, покоившейся на рычаге коробки передач, он бы решил, что женщина раздумывает, не изменить ли ей своего решения.

Он чуть шевельнул пальцами, сплетая свои с её. И эта тигрица позволила ему это сделать. Даже словно бы ждала, что он так сделает – её поза стала чуть более расслабленной. Словно бы она только что приняла окончательное решение.

Михаил старался смотреть только на дорогу. Трасса в это время суток, конечно, была мало загружена, но дорога есть дорога.

Но он всей кожей, всей своей шкурой волка-одиночки чувствовал, когда она украдкой кидала на него взгляды.

Каждый взгляд, брошенный на него в полумраке салона, был наполнен таким напряженным ожиданием, такой сладкой мукой, что, казалось, воздух вот-вот вспыхнет от одной искры.

Устав скрывать свои взгляды, Марьяна наконец развернулась в его сторону и уже смотрела, не скрывая этого и не таясь.

– Детка, ты хоть понимаешь, что я еле сдерживаюсь, чтобы не остановить машину прямо здесь, на обочине?

Глупое обращение “детка”, которая Марьяна терпеть не могла, от него звучало лаской.

Машина наконец замерла на парковке перед его домом.

Тишина, наступившая после выключения двигателя, обрушилась на них лавиной. Казалось, в этой внезапной тишине они слышали биение сердец друг друга.

Михаил не отпускал её руку, его пальцы сжимали её чуть крепче, чем нужно. Она на его слова рассмеялась тихим смехом и в ответ погладила его пальцы.

– Так, значит? Ладно, красавица! – его голос прозвучал низко, с хрипотцой, от которой по её спине пробежали мурашки. – Ты сама напросилась! Имей это в виду!

Марьяна повернулась к