Инструкция по соблазнению, или Начальник поезда: отец подруги - Рика Лав

Глава 11

Калеб. Новые правила

Я смотрел, как Кира уводит Анику, и чувствовал странную смесь триумфа и неудовлетворенности. Я видел, как моя дочь подмигнула своей подруге, и понял, что Кира считает этот эпизод в кладовой всего-лишь победой в их маленькой игре.

Они ошибались.

То, что произошло там, в тесном пространстве, не было победой. Это была лишь прелюдия. Вынужденная, скомканная разрядка напряжения, которое грозило взорваться.

Я дал Анике почувствовать толику того, что она со мной делает, но я не дал ей главного. Не дал понять, что мои намерения простираются гораздо, гораздо дальше, чем просто секс в подсобке.

Не мальчишка я уже, ищущий простого удовлетворения. То, что я чувствовал к этой женщине, было глубже, сильнее, серьезнее.

Я должен был все прояснить. Положить конец этой детской «инструкции» и установить свои правила.

Я нашел Анику через полчаса в тамбуре, соединяющем вагоны. Она стояла у окна, глядя на проносящийся мимо пейзаж, но я видел, что она его не замечает. Аника была погружена в свои мысли, и на ее лице все еще алел румянец.

Я намеренно шагнул ей наперерез, преграждая путь. Она вздрогнула и подняла на меня испуганный взгляд.

— Калеб Владимирович…

— Просто Калеб, — поправил я, мой голос был тихим на фоне грохота колес.

— Калеб, — выдохнула она и сделала шаг в сторону, пытаясь обойти меня. — Мне нужно идти, меня, наверное, Кира ждет…

— Кира сейчас помогает проводнице восьмого вагона с документацией, — спокойно ответил я, делая шаг ей навстречу и снова блокируя путь. — Она будет занята. А я хочу поговорить с тобой, Аника.

Я намеренно перешел на «ты». Она замерла, ее ресницы затрепетали.

— Посмотри на меня, — попросил я мягко, но настойчиво.

Она медленно, с явной неохотой, подняла на меня свои глаза. В них все еще плескались смущение и страх.

— Я знаю, — сказал я прямо, без предисловий. — Я знаю про вашу с Кирой игру.

Это было все равно что выбить у нее землю из-под ног. Краска стыда мгновенно залила ее лицо, от шеи до самых корней волос.

Ее прекрасные глаза наполнились слезами.

— Простите… — прошептала Аника, отступая на шаг назад. — Боже, как стыдно… Мы не хотели, я не… Простите, пожалуйста…

Ее голос срывался, она была готова расплакаться от унижения. Аника сделала еще один шажок назад.

Я снова не дал ей сбежать. Я шагнул вперед, поймал ее за локоть и одним плавным движением притянул к себе. Она уперлась ладошками в мою грудь в попытке сохранить дистанцию, но я не отпустил. Я чувствовал, как она дрожит.

— Тш-ш-ш… — прошептал я, глядя в ее заплаканные глаза. — Не извиняйся. Это было… забавно. Но мне не нравятся эти пункты. С этого момента мы играем по моим правилам.

Она не успела ничего ответить. Я наклонился и накрыл губы Аники своими.

Сначала это было нежно. Легкое касание, почти невесомое. Я хотел успокоить ее, показать, что я не злюсь. Я провел большим пальцем по ее мокрой от слез щеке. Аника замерла, не отвечая, но и не отталкивая. Этого было уже достаточно.

Я издал тихий, гортанный стон и углубил поцелуй. Нежность в мгновение ока сменилась властным, голодным напором. Моя рука переместилась с ее спины на затылок, пальцы запутались в ее шелковых волосах, и я слегка откинул ее голову назад, заставляя подчиниться, открыться мне полностью.

Я провел языком по ее приоткрытым, дрожащим губам, требуя впустить меня. И Аника сдалась.

Когда ее губы податливо раскрылись, я ворвался в ее рот, исследуя, пробуя, завоевывая. Она была на вкус как сладкая карамель. Наши языки сплелись в яростном, откровенном танце. Моя вторая рука скользнула вниз по ее спине, огладила упругую ягодицу и сжала ее, впечатывая ее бедра в свои.

Я хотел, чтобы Аника почувствовала. Почувствовала, как она на меня действует, как сильно я ее хочу. Я чуть подался вперед, прижимаясь к ней, и она ахнула мне в рот, ощутив мою каменную эрекцию.

Этот звук сорвал последние предохранители. Я целовал ее так, будто от этого зависела моя жизнь.

Неистово, глубоко, выпивая ее стоны, забирая ее дыхание, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность, всю свою ярость, все свое накопившееся за эти дни желание.

Когда я наконец оторвался от ее губ, мы оба тяжело дышали. Ее ноги подкашивались, и Аника полностью опиралась на меня, спрятав лицо у меня на груди.

Я держал ее в своих объятиях, упиваясь ее запахом, ее теплом. Я опустил голову и поцеловал в макушку, вдыхая аромат ее волос.

— Первый пункт моих правил, — прошептал я в волосы, мой голос был хриплым. — Сегодня ночью ты спишь в моем купе.

Она вздрогнула в моих руках, но не возразила. Только крепче вцепилась в мою рубашку.

Я подержал ее еще мгновение, а потом осторожно отстранил от себя, заглянул в ее помутневшие, полные смятения глаза, и, развернувшись, ушел.

Шел по коридору, возвращая на лицо маску невозмутимого начальника поезда. Но внутри меня все ревело от триумфа и предвкушения. Вкус ее губ все еще горел на моих.

Я чувствовал тяжелый, настойчивый пульс в паху, член, натягивающий ткань моих брюк, был живым, яростным напоминанием о том, что должно произойти. Он уже был готов сделать ее своей. Прямо сейчас. Но нет. Я дождусь ночи.

Сегодня ночью не будет никаких игр. Никаких инструкций и подстроенных случайностей.

Сегодня ночью она будет моей. Полностью. Без остатка.

И это будет только началом. Началом наших новых правил.

Глава 12

Аника. Кричать его имя

— Ну? — Кира сидела на моей койке, подперев подбородок кулачками, и смотрела на меня с нетерпением голодающего. — Рассказывай!

Я молча расчесывала волосы, глядя на свое отражение в зеркале. Мои щеки все еще горели.

— Что рассказывать?

— Все! Что было после того, как папа выгнал того урода из ресторана? А в кладовке? Вы же там были целую вечность! Вы целовались? Я видела, как он на тебя смотрит! Он же тебя сожрать был готов!

Вопросы сыпались из нее, как горох. Я нервно усмехнулась. Если бы она только знала, что на самом деле было в той кладовке, она бы, наверное, упала в обморок.

Или придушила бы меня, что я не рассказала об этом сразу.

— Я не знаю, что тебе сказать, Кира, — честно ответила ей. — Потому что я сама не знаю, что между нами происходит.

Кира сощурилась,