Изменил, Сибиряк? Признавайся! - Елена Архипова

– Доктор Селиванов, вообще-то, лучший! – обиделась она за начальство.

– Ладно-ладно! Приношу свои извинения за очкарика! Передайте завотделением, что я всё оплачу. И коньяк с шоколадкой ему куплю. За терпение.

Медсестра хихикнула и убежала. А я подумал: ну да, наверное, я их всех напугал. Когда Марьяна закричала от боли, я тоже закричал – кажется, даже громче. А когда первый сын родился, я, кажется, заплакал. При всех. И мне было всё равно.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Цербера: “Я внизу”.

Я глянул на часы. Марьяна спит, парни тоже. Есть время. Отбил ему сообщение: “Иду” и поднял свой зад из кресла.

Посижу с другом, может, хоть чуть отпустит меня.

Двинул по лестнице вниз, вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха полной грудью и замер. В голове билась только одна мысль: “У меня сыновья! Наследники!”. Губы сами расползлись в глупой лыбе.

И тут я поймал через лобовуху взгляд Цербера.

“Ну что опять за пиздец-то у нас случился?” – двинул к машине, открыл дверцу, залез внутрь.

– Рассказывай! – скомандовал.

Эпилог 2

Эпилог 2

В кармане Фролова завибрировал телефон. Сообщение от Цербера: “Я внизу”.

Он глянул на часы. Марьяна спит, парни тоже. Есть время. Отбил ему сообщение: “Иду” и поднял свой зад из кресла.

Решил:

– Посижу с другом, может, хоть чуть отпустит меня.

Двинул по лестнице вниз, быстро сбежал по ступенькам и вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха полной грудью и замер. В голове у него билась только одна мысль: “У меня сыновья! Наследники!”. Губы сами расползлись в улыбке.

И тут он поймал через лобовуху тяжелый взгляд Цербера.

“Ну что опять за пиздец-то у нас случился?” – подумал и двинул к машине, открыл дверцу, залез внутрь.

– Рассказывай! – скомандовал.

В машине пахло кофе и какой-то цитрусовой вонючкой.

Цербер сидел за рулём, уложив свои огромные руки на руль, сидел напряженный как струна и молчал. Михаил выдохнул и повторил уже спокойнее:

– Коль, рассказывай, что у нас стряслось?

– Как они? – ушел от прямого ответа друг, спросив вместо этого о семье Фролова.

Вывод у Михаила напрашивался сам собой, значит, это не из-за работы его друг такой весь резкий.

“Ладно. Значит, пойдем другой дорогой. Что ж, Коля не человек, что ли?” – хмыкнул мысленно.

– Хорошо. Марьяна спит. Пацаны – молодцы. Врачи говорят, через неделю домой, – отчитался коротко.

– Поздравляю, – голос у Николая был ровный, но Фролов знал его как облупленного, чувствовал – тот о своём думает. – Сам как?

– Живой, как видишь, – Михаил повернулся к нему. – Коль, что случилось? Могу чем-то помочь?

Цербер помолчал. Потом вдруг вывалил:

– Алина родила. Ты знаешь?

– Знаю. Марьяна сказала. Девочка.

– Девочка, – он сжал руль так сильно, что побелели костяшки. – Весит три двести, рост пятьдесят один сантиметр. Здоровая. Красивая. На Алину похожа. Кажется…

– А ты чего? – Фролов смотрел на друга в упор. – Съездил? Поздравил? Когда мириться собрался?

Николай молчал.

– Цербер, – Бычара начал злиться. – Ты чего творишь? Она твоя женщина! И дочь твоя. А ты тут сидишь, как падла последняя, и целку из себя строишь.

– Она не хочет меня видеть, – произнес глухо в ответ. – Говорит, что я её предал. С твоей, между прочим, подачи, Миша! – процедил сквозь зубы, чуть не раскрошив их.

– Да откуда я знал! – взревел Фролов, психанув. – От тебя же хрен чего добьешься! Я же откуда знал-то?? Да если бы знал, да хоть даже подозревал, да разве бы я ляпнул такое, да ещё на камеру?!

Он видел, что Цербер держится из последних сил, чтобы не снести челюсть своему другу и начальнику – то есть – ему, и сдерживало Николая только то, что это действительно было глупое, нелепое стечение обстоятельств.

Михаил ведь, действительно, хотел как лучше. Прикрывал и его, Цербера, и себя, и всю ту империю, которую они с потом и кровью выстраивали многие годы сообща, и не всегда в белых перчатках. Нельзя было так рисковать, вот он и…

Николай выдохнул, проморгался и покачал головой:

– Не знаю, Миш, я нихрена не знаю.

– Дурак, – хмыкнул беззлобно друг. – Ты такой же дурак, как я когда-то был. Нет, Коль. Важнее – вот этого, – он кивнул в сторону роддома, – нет ничего. И вот, когда ты держишь своего ребёнка на руках, ты понимаешь, что всё остальное – пыль. И деньги, и задания, и даже я, твой начальник, – пыль. Понял?

Он молчал, но Фролов видел, как дергается желвак на скуле друга.

– Она тебя любит и ждет, – сказал уже мягче. – Я видел, как она смотрит на вашу дочь, которая, между прочим, на тебя похожа.

– Кто бы мне раньше сказал, что Бычара вдруг станет романтиком, я бы умер от смеха! – ввинтил язвительно в ответ.

Но Фролов проигнорировал выпад друга, стараясь донести до этого упрямого осла свою мысль:

– Коль, эти женщины… они почему-то выбрали нас. Да! Вот таких мудаков. Может, это наше с тобой прощение? Не думал об этом?

– Думал, – признался нехотя.

– Ну раз думал, значит, ползи на брюхе к своей женщине.

– А если не простит?

– А ты сделай так, чтоб простила. Мужик ты или пиздабол?

Цербер хмыкнул, но промолчал.

– Простит. Если ты сейчас свинтишь отсюда и поедешь к ней с цветами и кольцом. Надеюсь, что ума тебе хватило его купить.

– Кольцо есть. Ещё до родов купил. Всё ждал момент…

– Момент, – Бычара фыркнул. – Коль, момент давно настал. Так что хорош тянуть кота за яйца. Прямо сейчас вот и поезжай. И перевози их к себе. Сегодня же.

Цербер перевел на друга недоверчивый взгляд.

– Сам знаю, что выгляжу как маньяк сдвинутый, – усмехнулся тот, поймав взгляд друга, – но что есть, то есть. Да, я сдвинулся на своей женщине. И ты, друг мой, похоже, тоже. На своей, само собой.

– Сегодня? – переспросил недоверчиво.

– Сегодня, – заверил Фролов твёрдо. – С меня вон пример бери!

И Цербер вдруг усмехнулся – первый раз за последние дни:

– Ты, конечно, у нас тот ещё пример. Врачей вон до инфаркта чуть не довёл.

– Ты мне