Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Но под его словами таилась иная истина: свобода — не образ. Она требует платы. И, быть может, не единожды.

Аделин колебалась.

Тишина между ними натянулась, как струна. И казалось, стоит сказать хоть слово — она лопнет.

Но девушка все же сказала:

— Всем.

Голос сорвался. Хрипловатый, почти мужской, если бы не дрожь в конце, такая живая, такая смертная.

— Я готова отдать все, — увереннее повторила она. — Потому что у меня больше ничего нет. Ни дома. Ни будущего. Ни веры в то, что завтра не будет отражением вчера.

Гидеон не двинулся, но в его взгляде мелькнул огонь. Промелькнул — и тут же исчез.

— Ложь, — сказал он. Холодно, медленно. — У вас есть гордость. Есть жизнь. Есть душа.

— А вы ее хотите? — бросила Аделин с вызовом.

— Я хочу знать цену. Прежде чем назвать свою.

Он поднялся, медленно обошел стол, остановился рядом. Тень от его фигуры падала на ее кожу и ощущалась почти как лучи солнца. Только это было, скорее, свечение луны.

— Я могу даровать тебе свободу, Аделин, — сказал он тихо. — Не ее подобие. Саму ее суть.

Она подняла голову. Мужчина смотрел на нее свысока, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сострадания. Только нечто древнее, пока еще таящееся в глубине взгляда.

Нечто, что не имело ни начала, ни конца.

— Я могу вырвать тебя из времени, — продолжил Гидеон, — из памяти, из страха и всех условностей, что держат тебя на коленях. Ты станешь той, кто не склоняется больше ни перед чьими законами, кроме собственных.

Он наклонился ближе. Его голос стал тише, обволакивающим, почти ласковым, как яд, скрытый в сладком вине, ласкающем губы.

— Но ты перестанешь быть собой.

Аделин не сразу поняла. Только смотрела: настороженно и выжидающе.

— Ты станешь кем-то иным.

— Монстром? — прошептала она.

— Возможно, — он чуть улыбнулся. — Или просто женщиной, свободной в мире, где за свободу не платят монетой.

Она резко встала, стул заскрипел, словно не желая отпускать ее тело.

— А если я готова? Даже зная это?

Гидеон смотрел на нее долго. Словно не слова ее слышал, а нечто спрятанное, неуловимое для уха человека: движение крови, шелесть тени будущего, шепот пережитого прошлого.

— Тогда ты должна увидеть, что скрывается за этой свободой. И кем нужно стать, чтобы владеть ею по праву.

— Покажи, — нетерпеливо бросила девушка.

— Я покажу.

Гидеон протянул руку. В этом движении не было ни власти, ни нажима, только странная простота, как если бы выбор был не угрозой, а откровением.

Аделин вложила ладонь в его, и свет в зале дрогнул. Словно еще спокойный воздух перед бурей сделал последний вдох.

Он шел молча, не торопясь, не ведя ее за собой, и все же Аделин знала: он ведет. Все-таки не пленницу и не гостью, а ту, что уже выбрала смерть вместо жизни, даже если еще не сказала вслух.

Они миновали ее прежнюю комнату, и Аделин не узнала ее. Коридор был бесконечен, как сон, и все двери — одинаковы. Каждая могла оказаться ловушкой или убежищем.

Они остановились перед перед очередной дверью из массивного темного дерева с коваными узорами, ожившими в полумраке. На поверхности виднелись еле заметные шрамы времени.

Гидеон распахнул ее легко, как если бы дерево само подчинялось его воле.

Аделин застыла на пороге.

Комната оказалась пугающе прекрасна.

Потолок с облупившейся лепниной и копотью веков выглядел роскошно несмотря ни на что. Портьеры дополняли пространство цвета выдержанного вина. Тяжелая резная мебель, кресла, столик у камина — все смотрелось гармонично и продуманно.

И кровать: слишком большая, слишком старинная, слишком сказочная и, явно, очень мягкая, чтобы быть реальной.

От идеально расправленных покрывал веяло запретом и обещанием.

Гидеон не смотрел на свою спутницу, но чувствовал ее колебание, сам воздух дрогнул между ними.

— Здесь ты останешься, — произнес он, — если примешь мое предложение.

— Почему не в моей комнате?

— Потому что эта станет твоей. С той самой минуты, когда ты выберешь ее, когда станешь достойна всего, что сможешь взять сама.

Он повернулся. Полумрак скрывал черты, но взгляд его пылал сквозь тень.

— Я не стану уговаривать. Ты можешь отказаться. Даже, возможно, я позволю уйти и остаться той, кем была.

— А если я больше не хочу оставаться собой? — прошептала девушка.

Он приблизился к ней плавно, бесшумно, как наступившая после короткого зимнего дня ночь.

— Тогда тебе следует понять, во что превращается желание, когда оно становится судьбой.

— А если я передумаю?

Он осторожно взял ее за руку, пытаясь ощутить поток крови.

— На время останешься со мной. Пока я не поверю, что ты говоришь правду, — его голос был почти невыносимо близок. Губы коснулись воздуха у ее уха, не касаясь кожи, и все же Аделин почувствовала это прикосновение. — А мне трудно верить кому-то.

Она стояла, сжав пальцы в кулаки. Сердце било тревогу, ударялось о ребра глухо и тяжело. Похоже, оно уже знало: сейчас все изменится.

Именно здесь. В этой комнате, где запах старого дерева смешивался с шелком портьер и вечной прохладой камня, живущей в стенах.

Гидеон закрыл за ними дверь.

— Разденься, — сказал он слишком тихо, без даже легчайшего нажима. Но в этом звучало не предложение, а приговор, суровый и неотменяемый.

Аделин не двинулась.

— Что? — голос ее сорвался, хрипло, едва слышно.

Он подошел ближе. Не касаясь, не угрожая, и все же каждое его слово отзывалось в ее теле прикосновением холодной ладони к разогретой коже.

— Ты хочешь большего, — напомнил он. — Ты сказала это сама.

— Я не… — она начала и тут же осеклась.

Она знала, чего он хочет и одновременно терялась в догадках. Сердцем понимала и принимала, разумом отказывалась верить.

— Это часть сделки?

Он склонил голову, разглядывая ее с тем вниманием, с каким ученые препарируют истину. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах сгущалась тьма. Они стали омутом, затягивающем все живое.

— Это — начало.

Она сделала шаг назад — и уперлась в дверь. Холод дерева ударил в лопатки, как предостережение: возврата не будет.

— Я не думала, что плата будет такой…

— Какой? — он шагнул ближе. — Простой? Жестокой? Или справедливой?

— Вы… вы сказали, что не будете…

— Я не буду, — перебил он. Голос его остался тихим, но под ним звучала жесткая нота, как треск сухой ветви. — Я не твой отец, Аделин. Я не возьму.

— Тогда зачем?

Он остановился теперь совсем рядом: их разделяли лишь дюймы, и воздух между ними дрожал.

— Потому что