Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

— Это…

— Это ритуал. Не постель. Не разврат. Пока. Это — переход. Доверие ко мне. Твоя жертва. Ты хочешь ступить в иной мир, но он не примет тебя в лохмотьях прошлого.

Аделин сглотнула. Повернула голову, будто ища выход. Но взгляд сам вернулся к мужчине, как тень возвращается к телу.

— Я не уверена, что смогу…

— Тогда ты не готова, — отозвался Гидеон. Повернулся к окну, как будто отпустил ее.

Но голос его остался висеть в комнате напоминанием. — Если решишься, я буду ждать. Ты одна знаешь, когда все начнется.

Он стоял у окна, молча, будто забыл о ней. Или — как в древней легенде — дал выбор, от которого нельзя убежать, не потеряв себя.

И вдруг в Аделин вспыхнуло нечто странное. Страх и ясность. Осознание, что если она уйдет, то вернется туда, где ее уже продали, предали, использовали.

А здесь впервые выбор дали именно ей.

— Подождите, — сказала девушка. Голос прозвучал неуверенно, но в нем было то, что заинтересовало Гидеона.

Аделин сделала вдох. Пальцы дрожали как в лихорадке. Сердце грохотало с каждой секундой громче. Она коснулась пуговиц на вороте платья.

— Я… согласна, — произнесла девушка, не поднимая глаз, будто избегая взгляда, который мог бы сделать момент невыносимо реальным. — Если я действительно значу хоть что-то для этого мира, если могу его изменить, то пусть все начнется сейчас. Даже если за это придется заплатить всем.

Она обращалась к Гидеону, но даже в больше степени говорила сама себе. Слова были якорем в зыбком море сомнений. Без них она бы уже развернулась, отступила в темноту, вернулась бы обратно, туда, где боль была привычна, а одиночество становилось укрытием.

Гидеон не двинулся сразу. Он приблизился медленно, с безмолвной решимостью хищника, который уже знает: жертва не убежит. Но в его взгляде не было голода, лишь внимание — такое пристальное, что тоже казалось прикосновением.

— До конца? — спросил он, и в голосе прозвучала странная, горькая нежность.

Аделин кивнула, соглашаясь:

— До конца.

Он подошел вплотную. Его пальцы — длинные, прохладные — сомкнулись на ее руке и подняли ее ладонь к губам. Этот поцелуй стал частью их маленького обрада.

Внутри нее что-то дрогнуло, девушка потеряла эмоциональное равновесие, будто земля зашевелилась под ногами, и Аделин уже не стояла на той неподвижной почве жизни, к которой привыкла.

Гидеон поднял на нее глаза. В этом взгляде было слишком многое: испытание, принятие, запрет и власть. От него хотелось сбежать и к нему хотелось склониться, как к источнику света в вечной ночи.

— Идем, — сказал он негромко.

Он повел ее за собой, обратно в полумрак, где коридор будто становился местом торжественного шествия, а воздух искрился предвестием перемен. За новой дверью скрывалась комната, почти пустая, как гробница, но в центре вместо гроба возвышалось зеркало.

Оно было огромное — от пола до потолка — в раме цвета запекшейся крови, со следами времени, и чем-то живым, пульсирующим в глубине стекла.

Гидеон остановился и сделал шаг в сторону.

— Вот оно, — произнес он, не глядя на нее. — Вот плата.

Аделин посмотрела на свое отражение, но оно оказалось непривычным. Зыбким, будто глубже, чем толщина стекло. Отражение само дышало, помня что-то такое, чего она давно не вспоминала.

— Что вы имеете в виду?

— Это — то, что ты можешь отдать. Не тело. Не кровь. Не душу. Но то, что привязывает тебя к прошлому. То, что удерживает слабость, страх и сомнения, — он указал на зеркало, — отражение. Ты отдашь свое отражение

Аделин сделала шаг ближе, вглядываясь в мутную поверхность: напротив стояла она, но уже не была собой. Взгляд чуть тяжелее, губы — строже, осанка — горделивая, будто совсем другой женщины.

— Отражение?

— Оно больше, чем ты думаешь, — ответил Гидеон. — Оно помнит все. Оно знает, кем ты была и кем могла бы стать. И если ты отдашь его, ты останешься в этом мире, но навсегда изменишься.

— А оно? Что станет с ним?

— Оно будет заперто здесь, под покровом ночи. Будет своей жизнью, как тень твоей.

— Навсегда?

— До тех пор, пока не умрешь.

Тишина повисла между ними, как пыль, медленно оседающая на стекло. Аделин смотрела на себя и вдруг поняла: отражение не мираж. Оно слышало их разговор и ждало ее решения.

— Это… меньше, чем жизнь, — сказала она наконец. — Но больше, чем я думала.

Гидеон кивнул:

— Такова плата.

Аделин всматривалась в свое отражение, которое, казалось, дрожало не как поверхность воды, а словно грань между двумя мирами, отделяющая ее от чего-то глубинного и затаившего дыхание; словно она стояла на самом краю бездны, и этот край хранил в себе тайну. Внезапно внутри нее поднялось странное и тревожное беспокойство: нечто не сходилось, не укладывалось в привычные рамки. Медленно, почти робко, она перевела взгляд в сторону, туда, где по идее должен был стоять Гидеон.

В отражении за ее спиной было пусто.

Зеркало отражало комнату в деталях: высокие сводчатые потолки, потухший камин и темный полумрак, но не хозяина замка. На той стороне его не было.

Девушка резко обернулась и увидела, что он все так же стоит у стены, погруженный в полумрак, неподвижный, словно давно обитавшая в этом доме тень, что теперь внимательно наблюдала за ней.

— Почему… — ее голос срывался, вырываясь тихим выдохом.

Он слегка склонил голову и произнес эти слова мягко, почти ласково, но в каждом звуке ощущалось глубокое знание:

— Это уже ответ на твой вопрос.

Он сделал шаг вперед, но не тот, что мог бы испугать, наоборот, почти сдержанный и уважительный, словно давая ей пространство для отступления или же возможность принять окончательное решение.

— Ты видишь это и все равно остаешься.

Аделин сжала пальцы, дрожа от неопределенности:

— Значит, это не просто игра.

— Нет, — его голос стал еще тише, — все, что я обещаю, истинно, но и цена будет соответствующей.

Он показал рукой в сторону зеркала.

— Последний раз. Ты можешь отказаться, уйти и никогда не возвращаться к этому вопросу, — он замолчал, словно давая словам заполнить комнату от стены до стены.

— Но если останешься, если скажешь «да», с этого самого мгновения все изменится, и ты сама изменишься.

Подойдя к двери, он распахнул ее, приглашая жестом, словно открывал не просто проход, а ворота в новую судьбу.

— Возвращайся в свою прежнюю комнату, — сказал он с особым