Подарок для Императора - Алиша Михайлова
Раздался глухой, сочный щелчок челюсти. Голова его дёрнулась назад, брызнула слюна с кровью. И всё.
Он не просто отлетел. Его отшвырнуло, как тряпичную куклу. Он врезался в стену чуть левее, чем в прошлый раз, и осел на пол, не сползая, а рухнув бесформенной кучей. Воздух выходил из него прерывистыми, хрипящими порциями. Казалось, сейчас он просто потеряет сознание от боли. Но нет — в его глазах, помутневших от шока, зажёгся последний, угасающий огонёк ярости. Он прижал ладонь к груди, пальцы начали выводить в воздухе дрожащий, но стремительный знак. Из его окровавленного рта потекли хриплые, пугающе быстрые слоги — не шепот теперь, а проклятие нараспев. Воздух вокруг его пальцев сгустился в черновато-багровый туман.
Вот же упрямый гад! — мелькнула мысль.
У него ещё есть силы на финальный выпад. Как тот боксёр на последнем издыхании, который всё тянется за своим коронным хуком, хоть и стоит на ватных ногах.
Я стояла над ним, тяжело дыша, чувствуя, как ноют костяшки в перчатках. Моя рука инстинктивно полезла в карман — привычка искать платок, чтобы вытереть пот. И наткнулась на холодный, гладкий фарфор.
Наши взгляды — мой и Зарека — встретились. Его пальцы, выводившие знак, на миг замерли. В его глазах, помимо боли и ярости, мелькнуло чистое, рефлекторное любопытство: Что у тебя там? Оружие? Артефакт?
И в этот миг во мне всё вскипело. Вся боль прощания, вся ярость за сломанный крик Арриона, вся эта дикая, неистовая радость возвращения — и теперь ещё это наглое, последнее упорство! Всё спрессовалось в один простой, грубый, идеальный порыв.
У меня в кармане не было магического кристалла, заточенного клинка или даже банального кирпича. У меня был фарфоровый инвалид детской войны с плюшевым медведем. И, черт возьми, сейчас он станет самым страшным оружием в этом зале. Потому что он — настоящий. И лететь будет от всей моей настоящей ярости.
Я выдернула зайчика из кармана и, не думая, не целясь, швырнула его в Зарека со всей дури, какая ещё оставалась в руке. Бросок был короткий, резкий, всем телом.
— ДА КОГО УЖЕ ТЫ УГОМОНИШЬСЯ, ШЕПТУН?! НА ПОЛУЧАЙ! — рявкнула я ему вслед.
Зайчик пролетел два метра и врезался ему прямо в центр лба, в самую точку, где обычно рисуют третий глаз всякие эзотерики. Раздался глухой, тупой, совершенно негероический звук — «ТУК!».
Проклятие на его губах оборвалось на полуслове. Черноватый туман рассеялся с тихим шипением. Зарек неловко дёрнул головой, глаза закатились. Просто и безвозвратно. Он рухнул на бок, как подкошенный. Зайчик отскочил, и прозвучал ещё один, мелкий щелчок — у него откололось второе ухо. Черт. Теперь он совсем лысый с обеих сторон.
Наступила глухая тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием Зарека. Он лежал без сознания, тело обмякшее, но его пальцы всё ещё слегка подрагивали — нервный тик после шока, словно даже в отключке его мозг пытался дошить последнее заклинание.
Рядом раздался лёгкий, знакомый шелест — звук, похожий на замерзающую росу. От сапога Арриона по инею побежали быстрые, точные прожилки. Они обвили запястья и лодыжки Зарека, намертво приковав их к каменному полу хрустальными манжетами. Холодно, эффективно, на всякий случай. Аррион даже не посмотрел в ту сторону, его взгляд всё ещё был прикован ко мне. Только после этого его плечи расслабились на миллиметр.
Я видела его периферией зрения. Он выдохнул — долгим, сдавленным звуком, в котором была вся накопившаяся ярость, весь страх и теперь — дикое, бесстыдное облегчение. На его лице расползалась та самая, широкая, почти кощунственная улыбка, стирающая императора и оставляющая только человека, который увидел нечто гениальное. В его синих глазах, уставших и ясных, читалось лишь одно:
«Странно. Я почему-то ожидал, что ты ещё и горшок с кактусом ему на голову водрузишь. Заяц... это даже изящнее. Браво, кошечка. Браво.»
А у меня в голове пронеслось одно:
« Наконец - то конец. Прямо в яблоко! А ведь не целилась. Талант, что уж там.».
Зарек лежал неподвижно. Дышал поверхностно и свистяще. На лбу красовалась нарядная, алая шишка — трофей дурацкой войны. Я выпрямилась во весь рост, тяжело дыша, и протёрла тыльной стороной перчатки пот со лба.
— Ну все, — сказала я хрипло, но чётко, глядя на безвольное тело, — Спектакль окончен. Артист уснул. И, кажется, ему теперь будет сниться в кошмарах один хреново безухий заяц. Навсегда.
Вот и всё. Генерала-психа обезвредили. Ледяной вулкан — потушили. А вот дворец... Я впервые огляделась по-настоящему.
Покои Арриона, некогда воплощение сдержанной, ледяной мощи, лежали в руинах. Стены, покрытые диким, хаотичным инеем, напоминали шкуру безумного зверя. На полу зияли трещины, заполненные битым хрусталём от люстр. С гобеленов свисали лохмотья, подмороженные в причудливых позах. Воздух пахло гарью, холодом и... тишиной. Звенящей, абсолютной. Нашей тишина.
Она длилась ровно три секунды. Потом за массивными, покорёженными дверями поднялся шум. Приглушённый пока, но неумолимый — тяжёлые шаги, лязг оружия, сдавленные возгласы. Гвардия. Наконец-то сообразили, что пора. Скорая помощь, опоздавшая ровно на одну драку.
Моя работа сделана. Можно и чаю с картошкой потребовать. С чувством выполненного долга и одним зайцем в кармане.
— Ну что, индюк, — выдохнула я, чувствуя, как накатывает дикая усталость, и кивнула в сторону нарастающего гула за дверью. — Картошку с чаем за такое полагается? Или как минимум новую пару перчаток.
Аррион не ответил. Не усмехнулся, не парировал. Он просто шагнул — быстрым, почти порывистым движением, стирая расстояние между нами. И обнял.
Это было неожиданно. Это было нужно. Мне. Ему. Крепко, безжалостно к своим и моим рёбрам, обеими руками, прижимая так, что костяшки перчаток упёрлись ему в спину, а в ушах зазвенело от внезапности. Я почувствовала ледяной холод его кожи сквозь порванный бархат, услышала прерывистый стук его сердца — не ровный, как у властителя, а частый, сбивчивый, как у человека. Его губы коснулись виска, холодные и сухие, а пальцы впились в спину, будто искали подтверждение, что я цела, что это
