Осколки вечности - Ульяна Мазур

Я чувствую его, ещё до того как он произносит имя, которое не должен был произносить.

— Тень… — шепчет он. — Я зову тебя.

Я не отвечаю сразу. Мне нравится, как люди, даже те, кого я создал, всё ещё думают, что зовут меня по своей воле. Всякий раз одно и то же: просьба. Всегда просьба.

— Она умирает, — говорит он. — Элианна. Она не виновата. Прошу, спаси её.

Его голос ломается. И это, пожалуй, единственное настоящее в нём. Я смотрю на него и вижу в нём всё, что не должен был чувствовать. Солдат. Тень греха. Жертва чужой слабости.

— Ты думаешь, я могу спасти её? — Мой голос звучит, будто изнутри его собственной головы. — Думаешь, я знаю, как снять проклятие?

Он поднимает взгляд — упрямый, живой.

— Да. Ты же тот, кто его создал. Значит, можешь разрушить.

Я смеюсь. Тихо, хрипло, как ветер в заброшенном храме.

— Если бы я знал, как, Лаэн… Я бы спас Розу.

Он моргает, не понимая. Не знает. Конечно, не знает. Знание для смертных. Не для тех, кто стал фарфором.

— Она была первой, — говорю я. — Та, ради которой я нарушил свою клятву. Их любовь была чистой и я понял, что родовые проклятие гиблое дело, друг мой. Дети отвечают за грехи родителей, даже не зная о них. Она завяла, Лаэн. И я… смотрел.

Море её крови блестело на мраморе, как рубин под лунным светом. А я не мог сделать ничего. Потому что даже боги не умеют отменять собственные законы.

Я делаю шаг ближе. Он отступает, но не из страха, а из смирения. Он всё ещё верит, что я могу пожалеть. Глупый.

— Каждые сто лет, — шепчу я, — я вижу, как рождается новая пара. Она — роза. Он — сталь. Они танцуют, целуются, погибают. И я смотрю. Потому что не могу больше ничего.

— Тогда зачем? — спрашивает он. — Зачем ты возвращаешь это снова и снова?

— Потому что мне нужно помнить. Если я забуду, зачем караю… я перестану быть тем, кто я есть.

Я поднимаю руку. Зеркала вокруг нас трескаются, и в каждом из них — он с ней.

Лаэн и Элианна.

Роза и Сталь.

Бесконечный танец.

— И знай, солдат… Проклятие нельзя снять. Его можно только прожить до конца.

Он опускает голову. И на миг я вижу, как в его глазах вспыхивает не отчаяние, а благодарность. Будто ему легче, зная, что виноват не он.

Когда он исчезает в зеркале, я остаюсь один. Среди отражений, где всё ещё слышен её смех. Я, Безликий, карающий измену. И наблюдающий за любовью, которую больше не способен чувствовать.

Элианна.

Я просыпаюсь от холода. Не того, что приходит снаружи из окон, сквозняков или зимы. А изнутри. Такой холод бывает только после чьей-то смерти.

Тишина. Ни шагов, ни голоса матери, ни её кашля. Всё остановилось. Только снежная пыль кружит в воздухе, словно дом сам плачет.

Я сажусь, не чувствуя пальцев. На груди тяжесть, будто кто-то оставил там ледяную ладонь. Сначала думаю, что это сон. Что сейчас дверь откроется, и мама скажет своим слабым голосом:

— Элианна… ты опять не спишь?

Но дверь остаётся закрытой.

Я встаю. Иду. Коридор кажется бесконечным, будто стены вытянулись, пока я спала. На полу следы мачехи — её каблуки всегда оставляют злые, острые отметины. У двери в комнату матери тишина. И я уже знаю.

Я не вхожу. Просто стою, обхватив себя за плечи. Слышу, как за спиной шепчется снег, будто кто-то сыплет его из ниоткуда.

— Лаэн, — шепчу я. — Пожалуйста.

Но зеркало молчит. Я подхожу к нему, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Треснувшее. Трещина идёт прямо по центру, как будто кто-то провёл лезвием по отражению. И я вдруг понимаю, что оно треснуло само.

Без звука. Без удара. Просто от того, что кто-то ушёл навсегда.

— Почему ты не пришёл?.. — голос ломается. — Ты же обещал.

Из зеркала — только моё отражение. И за ним тень, смазанная, будто не решается показать лицо. Секунду кажется, что она движется. Что сейчас он выйдет, как всегда из света, из льда, из боли. Но нет.

Вместо него вижу… что-то другое. Вспышки. Зал, где всё ещё кружится снег. И пустой силуэт там, где он должен быть.

Я падаю на колени. Мир дрожит, будто что-то внутри него рушится вместе со мной. Зеркало тихо скрипит, словно шепчет изнутри:

«Ты не одна…»

Но голос чужой. Не Лаэна. Свет гаснет, и я остаюсь в темноте. И впервые за всё время не боюсь. Потому что понимаю: теперь всё идёт к концу. Трещины не только на стекле. Они на мне. И на всём, что я называю жизнью.

Глава тринадцатая. «Имя на снегу»

«Есть имена, которые нельзя произносить вслух. Они сами находят дорогу обратно.»

Я снова перед зеркалом. Комната холодна, будто здесь больше не живут. Воздух, как лёд, который режет при дыхании. Я не спала. Не ела. Смотрю только на гладь стекла, за которой он.

Лаэн сидит там, в отражении, спиной ко мне. Как будто и не слышит. Как будто забыл.

— Лаэн, — шепчу я. — Пожалуйста… выйди.

Пальцы скользят по стеклу, оставляя следы тепла, и мне кажется, оно дрожит, живое. Он всё так же неподвижен. Молчание между нами становится громче ветра за окном.

Я подхожу ближе. Так близко, что чувствую собственное дыхание, отбрасывающее пар на стекло. И, не думая, не веря, не боясь, касаюсь губами зеркала. Там, где в отражении его затылок.

Мгновение и мир рушится. Лёд под ногами трескается, стены комнаты растворяются. Я больше не здесь. Я в нём.

Я вижу, как он стоит на заснеженном поле. Молодой, без шрамов, в военной форме старого образца. Смеётся. Держит в руках женщину с золотыми волосами, в венце из зимних роз. Она шепчет ему что-то и он улыбается так, как никогда не улыбался мне. Любовь, настоящая, тихая, хрупкая.

Но потом всё искажается. Тень падает на снег. Чужой голос звучит, холодный, как из-под воды:

«Ты посмел любить ту, что принадлежит другому».

Молния, крик.

Фарфор и кровь.

Её губы застывают в мольбе.

А он в вечности.

Я вижу, как Тень стоит над ним. Не человек и не бог. Его лицо скрыто под тьмой, а глаза полны скорби, не злости. Он поднимает руку и всё вокруг замирает.

«Ты не виновен, солдат. Но я караю не за грех. Я караю за любовь.»

Фарфор растекается по коже