Полоса препятствий для одержимых - 1 - Екатерина Владимировна Ильинская

Тёмная ци разлилась по залу, как густой дым. Тело оцепенело, то ли от страха, то ли он от подавляющей мощи.

Демон наклонился и выдохнул прямо лицо.

— Кто это у нас тут такой смелый и глупый?

Голос оказался глубоким, с переливами. И каждое слово словно ложилось внутрь головы. Я попыталась сглотнуть, но ладонь на горле держала так, что воздух проходил едва-едва. Звук вышел жалким, похожим на треньканье ослабшей струны гуциня.

Чужое дыхание коснулось кожи, а нос защекотал запах, вопреки ожиданиям не смердящий, а вполне приятный — влажная земля после первого весеннего дождя, тёмный мёд и едва заметная вишня.

Я упрямо цеплялась взглядом за лицо призванного духа, будто могла заставить его измениться. Будто стоит моргнуть, и чёрные провалы глаз станут человеческими, белые волосы потемнеют, а передо мной окажется Кай Синхэ, великий заклинатель, благородный герой, равный небожителям.

Кай Синхэ…

Его имя было маяком. Если держаться за него, выплывешь, не утонешь в чёрном взгляде, где отражалась безжалостная правда — я.

Такая, какая есть.

Хрупкая, маленькая, беспомощная.

Со слабой духовной силой.

Позор великого рода воинов и заклинателей.

В безжалостном зеркале чёрных глаз явно было видно, что волосы, ещё недавно так тщательно уложенные, сейчас выбились из причёски и ползли по плечам чёрными змеями. Синие глаза блестели от слёз, а лицо своей белизной напоминало лик призрака или неупокоенной души, застрявшей между мирами.

Внутри вспыхнуло что-то горячее, неправильное для страха: обида. На демона, на мир, на то, что даже сейчас, когда я, наконец, рискнула, вышло не то.

— Я… — выдохнула, но он сжал пальцы сильнее, и слово умерло ещё до того, как стало словом.

Демон чуть наклонил голову, словно рассматривая какую-то любопытную диковинку.

— Ради чего? — спросил он почти лениво. — Ради того, чтобы тебя, наконец, заметили? Ради того, чтобы эти важные старики перестали морщить нос, когда ты входишь в главный клановый храм?

Он говорил, а я слышала не его — слышала голоса из прошлого, слишком похожие по интонации: «Шуин, не мешай», «Шуин, не позорь», «Шуин, ты опять…». Меня затрясло. Не от холода — от бессилия.

— Ладно, — сказал он, будто мы с ним обсуждали погоду. — Сам посмотрю. А то этот прелестный ротик сейчас наговорит целую телегу лжи.

Вторая рука поднялась к моему виску. Не спеша. Демон наслаждался тем, что я слежу за каждым когтем, за сокращающимся расстоянием и дрожу от страха.

— Не… — попыталась сказать я. Получилось: «нх…»

Коготь тронул висок, и холод проник в разум, похожий на струи ледяного ручья, заставляя все мысли замереть в слепом ужасе. Где-то в глубине, под кожей, под черепом, где всегда была только я, вдруг зазвучали чужие шаги.

Мир вокруг на миг стал плоским: мрамор, огонь, запах курильниц — всё отодвинулось куда-то в сторону. Осталась только я и то, что было во мне.

Я уцепилась за первую попавшуюся мысль.

Кай Синхэ.

Легенда, собранная из сотен чужих рассказов, из песен и шёпота, из строк, написанных в старых свитках. Он стоял на горе, и ветер трепал рукава белого ханьфу. Он держал флейту — ту самую, которую я украла из родовой сокровищницы, — и вокруг него везде была музыка. Он улыбался не надменно, не зло, а так, как улыбаются те, кто хорошо сделал работу, но не ищет славы.

Я держалась за этот образ всем своим слабым духом. Пусть демон видит его. Пусть подавится. Пусть, смотрит на Кая Синхэ, на того, кто однажды его победил, и отступит.

Но давление в голове нарастало. Чужое внимание внутри скользило, как коготь по лаку — надавит сильнее, будут царапины. Но демоническая воля не причиняла ощутимого вреда, не оставляла видимых следов — только мерзкое ощущение, что меня открыли, как шкатулку, и перебирают содержимое.

Демон увидел старейшин. Их сухие пальцы, их внимательные глаза, их короткое: «Слаба». Увидел, как я стояла, сжав руки так, что ногти впились в ладони. Как не позволила себе заплакать при них. Увидел, как плакала потом, уже одна, в комнате, уткнувшись лицом в рукав, чтобы никто не слышал.

Я сжала зубы, пытаясь выкинуть чужака из головы. Не хотела, чтобы он видел. Никто не должен был видеть!

Демон вытащил на поверхность все мои попытки — медитации, от которых ломило спину и пульсировало в висках, травы, от которых язык немел, тренировки, после которых я падала, как подкошенная. Увидел бесконечные сравнения: кто-то в моём возрасте уже укрепил меридианы, кто-то начал закладывать основы духовной силы, кто-то давал первые уроки младшим, кто-то получал похвалу мастера. А я… я оказалась ни на что не годна.

Я ничего не могла сделать. Ничего. Все мои мысли, воспоминания, переживания оказались доступны чужому безжалостному взгляду. И было совершено невозможно их спрятать или убрать. Чужая воля теперь управляла мной, как будто кто-то безмолвно перелистывал страницы. Шуршала бумага, и из глубины памяти вырывались лица, слова, стыдные мелочи, старые обещания, то, что я никогда не говорила вслух. И самое страшное — я не могла это остановить.

Попыталась снова вытащить вперёд мысль о Кае Синхэ, заслонить ею остальное. Восхищение им было тем единственным, чего можно было не стыдиться.

Пожалуйста. Только бы демон остановился. Только бы он…

В голове зашумело, во рту появился металлический привкус. Ци взвилась вверх, пытаясь защитить, оттолкнуть опасность, но сила демона была слишком велика. Я вцепилась в руку, держащую меня за горло, но не смогла ослабить хватку. Пальцы с когтями не сдвинулись ни на волос, как будто были из камня. Ярость и отчаяние сменились горькой, привычной беспомощностью.

Стремительно промелькнули воспоминания о Школе музыки при Императорском дворе, куда меня фактически сослали с глаз долой под благовидным предлогом получения достойного образования. Обрывки мелодий, лишние звуки в стройных напевах, мозоли на пальцах от струн.

И тут всплыло то, что я сама от себя прятала.

Ночь. Сокровищница рода Линьяо. Холод каменных стен. Страх, который я глотала, как горькое лекарство. Печати. Ловушки. Сторожевые талисманы. Пальцы дрожали, когда касались замка. Я помнила вкус крови, когда прикусила губу, чтобы не пискнуть от страха.

Флейта лежала на подставке, завёрнутая в тяжёлую ткань. Она казалась лишней среди нефритовых чаш, золотых