Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка

– Научи меня той странной молитве?

– Какой странной молитве? – удивилась я.

– Которую ты читала… в сундуке, – он таинственно понизил голос и произнёс нараспев со страшным акцентом: – Твой поцелуй грехи смыл с моих губ…

Никогда я так не хохотала, как в этот раз. И не смешной акцент Мариночки, торжественно читавшего любовные признания Ромео, был тому причиной. Наверное, это был смех от облегчения, от радости, что теперь-то уже точно ничего страшного не случится. Болезнь прошла, Марино полностью здоров, если его потянуло на куриные ножки и стихи.

Пока я смеялась, он смотрел на меня. Смотрел и чуть улыбался. Будто ему очень нравилось, как я смеюсь. И от этого у меня в голове и груди стало легко и звонко, и казалось, что от смеха я могу подпрыгнуть и взлететь.

– Глупыш, – только и сказала я, когда просмеялась. – Пойду вымою тарелки, а ты готовься спать. Позже приду пожелать тебе спокойной ночи.

– Я буду ждать, – сказал он так, что мне стало жарко и захотелось самой облиться водой из колодца.

Мурлыкая под нос, я сбежала по ступенькам, унесла грязные тарелки в кухню, взяла ведро и отправилась за водой.

Я уже научилась доставать воду из колодца во дворе, а теперь и вовсе не чувствовала усталости, подтягивая цепь.

– Твой поцелуй грехи смыл с моих губ… – напевала я, придумывая мотив на ходу.

Ведро уже поравнялось с краями колодца, когда позади раздался злой голос Козимы Барбьерри:

– По какому праву ты удерживаешь здесь моего жениха, бесстыжая?

Ведро я упустила.

Он вырвалось из моих рук, как живое, и ухнуло обратно – в холодную темноту.

Обернувшись, я увидела синьорину Козу. Она стояла передо мной в мягких южных сумерках, сама такая же нежная и мягкая в воздушном сине-сером платье, вот только лицо у неё было совсем не нежное и не мягкое.

Прекрасная итальянка глядела на меня очень свирепо. А за её спиной стояли четверо мужчин – все суровые, с короткими дубинками, и все смотрели на меня. Тоже очень свирепо.

– Вы что-то путаете, – сказала я, слегка придя в себя. – Никого я не удерживаю, и синьор Марини сам пожелал поселиться на вилле. Вы зря волнуетесь, синьорина. Ваш жених не такой человек, чтобы нарушить данное слово. Он только что перенёс болезнь…

– Ни слова больше, проклятая! – перебила меня Козима и даже потыкала пальцем в мою сторону, чтобы никто не сомневался, кто здесь проклятая. – Если мой Марино болен, ему будет лучше у нас дома, под присмотром врачей, а не на твоих морковкиных выселках!

– Синьорина, – заговорила я уже ледяным тоном, – некий врач чуть было не навредил синьору Марини, я не позволила. И теперь синьор Марини почти здоров… то есть совсем здоров… Ему не нужны ваши врачи.

– Так здоров или болен? Уже прекрати врать, – фыркнула она.

– Не верите мне – спросите у синьора делла Банья-Ковалло…

– У твоего любовника? Ха! Скажет он правду! – тут же выдала Коза.

– Вам должно быть стыдно, синьорина…

– За что это? – напористо перебила меня она и подбоченилась, состроив презрительную мину, которая так не шла её сдобной мордашке.

Сначала я хотела сказать – за то что не разобравшись оскорбляете честную вдову, но теперь сказала совсем другое.

– За то, что вы так бегаете за мужчиной, – это я произнесла громко и раздельно. – Я старше вас и умнее, девушка. Поэтому дам совет: мужчины не любят слишком приставучих женщин.

– Что?! – ахнула Козима, и даже в сумерках было видно, как она пошла красными пятнами.

– Не любят, – подтвердила я с удовольствием. – А со временем начинают ещё и презирать. Мужчина – он как горный козёл. Ему вкусна только та травка, до которой трудно добраться. Пастись на равнине ему не интересно. Хотя и сытно.

– Ах ты… Ах ты!.. – Козима не находила слов от возмущения, а потом махнула рукой своим сопровождавшим: – Забираем моего жениха и уходим! Нечего тут с ней разговаривать.

– Никого вы не заберёте, – сказала я с неожиданной для себя самой злостью. – Он уйдёт отсюда сам, когда захочет. А вот вам лучше уйти прямо сейчас. Это – моя земля, мой дом, и я не позволяю вам здесь находиться. Вспомните закон, дорогие синьоры. И дорогая синьорина.

Но в этот раз знание итальянских законов мне не помогло.

– А что ты нам сделаешь-то? – выпятила нижнюю пухлую губку Козима и снова скомандовала: – Идёмте! Я заберу моего кариссимо, даже если эта женщина в него зубами вцепится!

Она решительно двинулась к дому, мужчины потянулись за ней.

– Остановитесь! – я забежала вперёд и преградила им путь.

Что-то нашло на меня, хотя разумнее было бы мне самой остановиться и позволить Марино разбираться со своей невестой.

Невестой!

Да, вот что меня так больно укололо. После того, как я его вылечила… Я, а не какой-то там прославленный врач с грязными иглами… После того, как обтирала его уксусной водой… Как ночь не спала, слушая его дыхание… После того, как он держал меня за руку, собираясь отдать всё своё имущество мне… Не могла я отдать его этой… этой Козе!

– Вон отсюда, – сказала я с угрозой, стоя одна против пятерых. – Иначе пожалеете.

Как ни странно, мужчины с дубинками замялись, зато Козу понесло.

Она обрушила на меня целый шквал слов на визгливом итальянском. Половину я не поняла, половину поняла, но совсем не обрадовалась. Как только Коза не обзывала меня… Я и представить не могла, что такая нежная и красивая девушка способна ругаться, словно бродяга из-под моста.

Когда она сравнила меня… э-э… с легкомысленной грязнулей, торгующей своим телом, я не выдержала.

– Врежь ей апельсином, этой дуре! – сказала я по-русски, потому что выдержка, всё-таки, мне изменила.

Апельсин прилетел не один – их было с десяток.

Крепкие крупные плоды сбили Козиму с ног и заставили мужчин, стоявших за ней, уронить дубинки и попятиться, закрывая головы.

– Вон отсюда! – повторила я уже на итальянском. – И чтобы никогда не смели сюда возвращаться!..

– Ведьма! – завопила Козима, защищая лицо ладонями и глядя на меня сквозь растопыренные пальцы.

– Вот и бойся, – сказала я мрачно и топнула на неё, как на кошку.