Танец смерти - Наоми Лауд

Вольфганг исчез, и Константина в своем нелепом наряде занимает его место. Она порхает по сцене перед оставшимися пятерыми, дразня их пальцем, пока выбирает, кто станет следующей жертвой.

Внезапно две крепкие руки обвивают мою талию, а в спину упирается твердая грудь. За ту долю секунды, что мне требуются, чтобы дотянуться до кинжала, я замечаю две вещи: перстень с печаткой Вэйнглори на левом мизинце и запах одеколона Вольфганга — дымный, с ноткой ванили.

Мои собственные действия продолжают повергать меня в ступор — я резко замираю на месте, дыхание застревает в горле. Быстрый взгляд на людей вокруг подтверждает мою догадку: хотя Вольфганг, уверена, даже не пытался скрыть свою личность, толпа игнорирует нас. Должно быть, он убедил их отвести взгляд.

Я сглатываю, но не поворачиваюсь. Вместо этого продолжаю следить за Константиной, которая наконец выбрала следующую жертву, взяв шипастый шар, усыпанный стразами, который лениво покачивается в её руке.

Одной рукой Вольфганг стаскивает шарф с моей головы, его дыхание горячим прикосновением опаляет мочку уха, и по моей шее бегут мурашки сладострастной дрожи. Он прижимает бедра ко мне, его твердая эрекция упирается в мою задницу, а ладони медленно, словно выжигая след, скользят вверх-вниз по облегающей юбке.

— Знаешь, — говорит он, пока его пальцы ласкают мои бедра, смещаясь к спине и находя молнию. — Я бы хотел, чтобы это ты стояла на коленях на той сцене, — его голос хриплый, но полный жара, пока он медленно расстегивает мою юбку. Мысль о том, что я позволяю ему трогать себя вот так, едва переносима.

Но мысль остановить его — еще невыносимее.

Сердце колотится в груди. Я чувствую, как становлюсь влажной, и клитор теперь пульсирует навязчивой, требовательной болью. Я не двигаюсь, крепко скрестив руки на груди, почти не признавая его присутствия, кроме едва уловимого движения бедрами, прижимающегося к его члену. Он прижимает меня к себе, его левая рука лежит на моём лобке, фиксируя положение, а правая проникает под пояс юбки, касаясь нижнего белья.

Его короткая борода щекочет мою чувствительную кожу, а губы всё ещё так близко к моему уху.

— Я бесчисленное количество раз представлял, как убиваю тебя, — стонет он и его член впивается в мои ягодицы. Он не теряет времени, его пальцы скользят под кружево, и он издает хриплый стон, почувствова, что я промокла. Я прикусываю губу, скрывая сдавленный звук, застрявший где-то в горле.

Мой взгляд все еще прикован к Константине. Она уже ударила своим оружием женщину по лицу и теперь хватает ее за волосы, поднимая рыдающую актрису на ноги, кровавая челюсть которой безвольно отвисает.

Вольфганг цокает языком, водя двумя пальцами вокруг моего клитора.

— Тебе совсем не стыдно, Кревкёр? — его рука опускается ниже, проводя пальцами по моей сочащейся влагой промежности. — Ты чего так жаждешь, а? — он вводит два пальца в мою киску, ладонь при этом давит на клитор, и я снова заглушаю стон. — Неужели меня?

Досада поднимается в груди, но ее мгновенно затмевает безудержная похоть. Я неспособна ясно мыслить, пока его пальцы умело входят и выходят, а он продолжает шептать в ухо свои горячие угрозы, и его член трется о мою задницу, словно ища собственного облегчения.

— Знаешь, — говорит он с вожделением в голосе, — я думал, что ничто не сравнится с мыслью увидеть, как ты умираешь.

Обхватив мою жемчужную сережку горячим ртом, он дергает ее с силой, и боль, смешанная с извращенной потребностью кончить от его прикосновений, заставляет дрожь пробежать по позвоночнику.

Мои глаза все еще прикованы к сцене. Женщина теперь представляет собой изуродованное месиво из порванной кожи и мышц, она мечется по сцене, пытаясь уползти от Константины, но прятаться ей негде.

Пальцы Вольфганга вновь скользят к моему клитору, влажные от моего возбуждения. Его губы возвращаются к раковине моего уха.

— А потом я увидел твой взгляд на то, — шепчет он, — как я отнимаю жизнь.

Медленные круги становятся жестче, и я чувствую, как начинаю срываться за край. Бедра сами подстраиваются под его движения; голова запрокидывается ему на плечо, ладони взмывают к его бедрам, острые ногти впиваются в ткань брюк и твердые мышцы под ней.

Я почти не могу дышать, едва могу сглотнуть.

Я гонюсь за ровным, тягучим ритмом его слов почти так же отчаянно, как и за его прикосновениями.

Константина наносит последний удар по голове женщины — с широкой, блаженной улыбкой — и без всяких церемоний переключается на следующего человека, весело подпрыгивая.

— А потом я ощутил опьяняющий трепет твоего прикованного внимания, — рычит он мне в ухо. Теперь моя очередь тереться о его твердый член, и на этот раз я не в силах подавить низкий стон. Моя рука обхватывает его запястье, пока оргазм яростно нарастает, нарастает, нарастает. — И теперь я задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь снова испытать что-то похожее на это чувство, — я чувствую, как под моей ладонью бьется его пульс. — От одной этой мысли меня тошнит, — выплевывает он.

Я открываю рот от неожиданности, когда удовольствие взрывается ослепительным блаженством, и мои колени едва не подкашиваются от силы оргазма. Вольфганг трахает меня тремя пальцами, не останавливаясь ни на миг, ладонью на лобке жестко вдавливая меня в себя.

— Моя погибель, — его довольное урчание кажется почти извращённым, пока его пальцы всё ещё глубоко внутри меня. Кончик его носа скользит по моей шее. — Рада, что в этот раз я заставил тебя кончить? — задумчиво тянет он. Подается бедрами вперед, напоминая, насколько все еще тверд. — Помнишь, Кревкёр? — его тело напрягается, но губы остаются рядом с моим ухом. — Как ты подала мне свою киску, будто на серебряном блюде в «Маноре»?

Я замираю, в голове хаос, с губ срывается тихое:

— Что?..

Его смешок полон тьмы.

— Какая у тебя милая маленькая татуировка полумесяца на бедре, — хрипло издевается он, прежде чем вырвать руку из-под моей юбки и грубо оттолкнуть меня.

Я стою, задыхаясь, срывающимся голосом издавая стоны.

К тому моменту, как я оборачиваюсь, он уже растворился в толпе.

26

—

МЕРСИ

— Однажды я выцарапала кому-то глаз всего в двух дверях отсюда, — напевает Константина, переступая порог ателье нашей личной портнихи. Дверь придерживает ее прихвостень, Альберт. Пространство небольшое, с тяжелыми черными шторами на окнах и яркими цветочными обоями, покрывающими почти все стены.

— И я, по-твоему, должна удивиться? —